Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

В этом городе жил и творил Ван Гог.

Кандинский рассказывал ей, какое впечатление когда-то произвел на него «Стог сена» Клода Моне. Но для Габриэле Ван Гог был кумиром.

Потом были еще Италия и Греция. Везде, куда бы ни собрались, где бы ни остановились, она чувствовала себя счастливой.

В Лондоне ее постигло разочарование. И не просто разочарование – взрыв негодующих эмоций и возмущения.

В гостинице им предложили остановиться в разных номерах. Клерки, переглядываясь, быстро переговариваясь на незнакомом диалекте английского, разводили руками: ничего не можем поделать, таковы правила. В одном номере могут проживать только супруги. Законные супруги, а не… гм… Только законные супруги.

Кандинский обернулся к Габриэле. Она была бледна, зубы стиснуты, взгляд горел, и ноздри раздувались. Клерки уткнулись в свои бумаги, что-то там дописывая или переписывая.

Он положил руку на плечо своей любимой:

– Ничего, Элла. Не страшно. Мы все равно будем вместе. Наши номера почти рядом.

– Нет, – твердо ответила она, – поедем в другую гостиницу.

Клерки пожимали плечами.

В другой гостинице их приняли так же сухо, если не сказать неприязненно. Но предложенная Василием двойная оплата одержала верх над мелкой чиновничьей моралью. И все же это не могло не отразиться на настроении девушки.

В Германии она не раз испытывала эту горькую досаду, когда знакомые или совсем чужие люди вдруг оказывались осведомлены об их «несемейном» положении. Особенно неприятно было осознавать, что не только она, но и сам Кандинский будто бы стесняется этого факта.

Она иногда заговаривала с ним об этом: чего проще – развестись с официальной женой и соединить свою жизнь с фактической… И он каждый раз соглашался. Но ни разу не сделал ни одного решительного шага, оправдываясь работой и оттягивая время. И Габриэле понимала: таков его характер на самом деле. Он несвободен, его оковы прочны. А может быть, все проще: дело в привязанности к женщине, рядом с которой он прожил большую часть жизни. Она не могла принять иного объяснения.

Горечь давила, и слезы волной поднимались со дна обиженной души, но гордость не позволяла раскрыться и вырваться наружу досаде. Она бралась за работу, и понемногу улетала обида, оставляя маленький, почти незаметный шрамик на сердце…

В Тунис Кандинский отправился один. И в Аргентину тоже один, даже не позвав в поездку свою подругу. Она ждала. Чтобы ей было не так обидно, он привозил чемоданы подарков.

Однажды за завтраком Габриэле задумчиво сказала:

– Я так давно не была в Берлине… Не видела брата и сестру… Может быть, съездим вместе? Погостим у них немного! Они будут рады!

– Может быть… – отозвался Василий, не отрываясь от чтения газеты.

– Так я закажу билеты?

– Не спеши. Не хочется прерываться, закончим этюды.

Весь день они провели за работой. Габриэле писала портрет молодой женщины. Сначала предполагался портрет Марианны, но, работая над деталями, она поняла, что не справляется с задачей. Схожести не хватало. Она несколько раз делала исправления, уточняя детали, но все равно с холста смотрело незнакомое лицо. Красивое, выразительное, но незнакомое. Василий сказал:

– Хорошо, Элла, очень хорошо. Но это не Марианна. Ты не огорчайся. Дорабатывай то, что есть. Это действительно хорошо.

К обеду принесли телеграмму: «Выезжаю сегодня вечерним первым классом тчк встречай тчк анна».

Это было неожиданно. Телеграмма слово в слово повторяла ту, что получил от кузины студент четвертого курса Вася Кандинский много лет назад в Москве. Какое радостное чувство охватило его тогда, как он торопил время, как стремился успеть к поезду, как любовался дорогой Аней!

Он задумался, и было о чем.

Габриэле в саду перебирала клубнику и лучшие крупные ягодки складывала на кружевную салфетку в расписную шкатулку из тонкой полированной фанеры. На крышке шкатулки были изображены два всадника, мужчина в синем и женщина в черном, несущиеся по зеленой степи на изящных длинноногих лошадях. Передний всадник оглядывался на спутницу, и его рука была призывно поднята. Любимый сюжет Кандинского. Его подарок к годовщине их знакомства.

Габриэле украдкой мечтала о том, что когда-нибудь он вот так, вскинув руку, позовет ее в свою стремительную жизнь…

Она с улыбкой обернулась на звук шагов Василия.

– Я хочу отвезти в Берлин сестре немного клубники. Она любит…

– Элла, нам с тобой нужно поговорить.

Лицо девушки мгновенно стало напряженным и даже показалось немного испуганным.

– Ты, пожалуйста, не пугайся! Ничего страшного не произошло. Но сегодня я получил телеграмму из Москвы… Ты обязательно отвези сестре клубнику! Только… Я не смогу тебя сопровождать.

– Что-то случилось в Москве?

– Нет, все в порядке. Вот… Посмотри.

Он протянул телеграмму, вглядываясь в лицо Габриэле. Она подняла на него взгляд, полный страдания, и тихо произнесла:

– Да… Я знаю, что твою жену зовут Анной…

– Элла, не волнуйся, пожалуйста. Я не думаю, что она надолго. Ты навестишь брата и сестру, отдохнешь у них… Я объяснюсь с женой. Она должна знать о наших отношениях. Ты согласна?

Габриэле горько усмехнулась.

Днем он проводил ее на поезд, а через несколько часов встретил Анну.

Пока ждал поезд, купил несколько крупных бледно-сиреневых астр.

Стройная, элегантная, одетая по последней моде, вышла из вагона с одним небольшим саквояжем его законная жена, улыбаясь, приняла цветы, одной рукой обняла за шею, обдав знакомым ароматом дорогих духов, прошептала:

– Васенька!

И все же он сразу обратил внимание на ставшие заметными морщинки вокруг глаз, на слегка опущенные уголки рта, на чуть заметную складочку над верхним веком.

Что ж, время и на нем оставило отпечаток! Он все так же импозантен и безукоризненно одет, все та же осанка, изящное золотое пенсне, но где былая легкость шага, быстрота и точность движений? Безусловно, он был красив, но уже по-другому… И Анна отметила это про себя.

Отправив вещи домой с посыльным, они прогулялись по вечернему Мюнхену. Василий показывал Анне свои любимые городские переулки, набережную Изара, ратушу, костел, парк и площадь с ручными голубями…

В кафе Кандинский заказал токайского для Анны и рюмку коньяка для себя.

Оба не решались начать разговор…

– Васенька, ты не хочешь рассказать мне, как живешь здесь… один… – сказала наконец Анна, и он сразу понял: она знает. Может быть, не знает, а чувствует. Женщины это умеют.

Он долго молчал, и она не торопила его.

Наконец молчание стало невыносимо тягостным.

Он встал из-за стола:

– Пойдем, Аня. Здесь недалеко.

Габриэле постаралась убрать свои вещи, помогая Василию скрыть их совместное существование. Но…

На кресле в зале лежал плюшевый медвежонок.