Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

в покое и самодовольстве. Но если зеленый взрастет и поднимется до желтого или почти желтого – он станет очень радостным и праздничным. А при перевесе синего цвета зеленое приобретает иное звучание – становится серьезным и задумчивым. Я бы сравнил его со средними тонами скрипки, спокойными и протяжными…

Артур моргал длинными ресницами, смотрел удивленно и улыбался, будто совершил неожиданное открытие.

– Вот это да! Я присмотрюсь к зеленому. А желтый?

– Желтый типичный земной цвет. У него есть особенность: он не может быть доведен до большой глубины. Но, ты знаешь, желтый – это красочное изображение сумасшествия! Да, да! Причем не меланхолии или ипохондрии, а припадка бешенства, слепого безумия! Больной расточает во все стороны свои физические силы, беспорядочно и безудержно расходует их, пока полностью не исчерпывает. Это похоже на безумное расточение последних сил лета в яркой осенней листве, от которой взят успокаивающий синий цвет неба. Возникают краски праздника бешеной силы, в которой совершенно отсутствует глубина.

При этом Кандинский, не выдавая своих мыслей, вспоминал кузена, любившего желтый цвет… И вдруг в памяти всплыл увядающий желтый цветок на нагретой скамье…

– А белый?

– А белый – это и не цвет вовсе. Это отсутствие цвета.

– Да, действительно… Какой же это цвет? Никакого.

– Поэтому он воздействует на нашу психику как великое безмолвие, которое для нас абсолютно. Пауза в музыке, без которой нельзя. Так, может быть, звучала земля в былые времена ледникового периода. Но это безмолвие не мертво. Оно полно возможностей и ожидания. Что будет после паузы? Какие инструменты грянут, какая мелодия возникнет? А вот черный – это ничто. Это вечность без будущности и надежды. Закончилась музыка. Безмолвие и безучастие. Смерть и скорбь. Если блуждать глазами по краскам на палитре, ощущаешь воздействие цвета на душу – физическое воздействие: глаз заворожен его красотой. И психическое воздействие: цвет порождает вибрации души. Об этом когда-то сказал Шуман: «Призвание художника посылать свет в глубины человеческого сердца».

Уезжая, юноша с сожалением заметил, что получил ответы далеко не на все возникшие вопросы, и спросил разрешения приезжать почаще. Василий ответил на его просьбу с радостью.

Марианна с ее неугомонным характером и Алексей – человек на первый взгляд спокойный и сдержанный, но необычайно остроумный, сделали жизнь в Мюнтерхаусе, как они назвали дом в Мурнау, веселой, живой и светлой.

Чьей идеей было расписать яркими орнаментами и веселыми динамичными сюжетами мебель и интерьеры дома, никто не мог вспомнить. Зато вспомнилась Кандинскому изба в северном селе, где закружила его нарисованная красными и синими узорами песня молодого зырянина… Он рассказал об этом, и художники с энтузиазмом принялись за работу. Иногда возникал шутливый спор: Марианна говорила, что этот шкаф распишет она, она уже придумала узор, уже подобрала краски! Габриэле спорила, но в конце концов кто-то из них соглашался:

– Хорошо, бери шкаф! Я тогда лесенку разрисовываю!

– А я оконные рамы!

– А я перила на крыльце! И вот эту лампу! И скамейку в саду! Вот только потолок мужчинам отдадим, нам не дотянуться…

Дело спорилось, дом превращался в нечто совершенно необычное и необычно совершенное. Рисунки, узоры, орнаменты живо гармонировали и между собой, и с чудесным ухоженным садиком, окружавшим дом, и даже с отдаленными силуэтами Альп на фоне ясной голубизны.

И у всех обитателей Мюнтерхауса всегда было хорошее настроение.

Иногда Кандинского посещала мысль, что надо бы снять другой дом здесь, в Мурнау. Ну не отправлять же бедную девушку снова к родне, если Анна опять надумает дать телеграмму… Однако, даже вспоминая иногда некогда любимую супругу, в душе понимал: нигде ему не было так хорошо, как здесь, в этом удивительном доме…

Они любили приглашать друзей, художников и людей, далеких от искусства, от которых всегда ждали удивления. Не зря ждали! Иногда их гости были буквально потрясены! Артур, особенно любивший навещать сестру и вести долгие поздние беседы с Василием, откровенно выражал свое восхищение, почти по-детски радуясь оригинальности быта Мюнтерхауса.

Одним из частых гостей был Франц Марк, известный мюнхенский художник, которого Кандинский считал большим мастером и образцом экспрессионистского направления.

«Фаланга» к тому времени почти прекратила существование. И в немалой степени этому способствовало то, что, обосновавшись в Мурнау, Кандинский и Мюнтер, а вслед за ними и Явленский с Веревкиной, не встречали поддержки и не чувствовали теплоты взаимоотношений между, казалось бы, единомышленниками, присоединившимися к ним, и теперь отчего-то ощущавшими себя в «Фаланге» хозяевами. Понемногу вся четверка отдалилась и от мюнхенского объединения.

В это время Кандинский начал новую большую теоретическую работу. Труд назывался «О духовном в искусстве».

Не каждую музыку можно увидеть, и не каждый человек может видеть музыку души композитора, в особенности если он сам бездуховен и творчески слеп.

Мысль о сопоставимости живописи и музыки красной нитью проходила сквозь все главы новой книги. Живопись и музыка не тождественны, но родственны.

Еще более важной была тема восприятия беспредметной живописи.

Самому автору, умевшему видеть звуки, голос флейты представлялся нежно-голубым, а виолончели – ярко-синим. Голосам других инструментов, каждому звуку, он искал и легко находил цветовой эквивалент.

Но зритель, зритель-обыватель слишком приучен искать смысл в картине, причем этот смысл для него обязательно должен быть раскрытым, почти материальным, почти осязаемым.

Что это? Это кошка. А это яблоко. А это оглобля. А это что? Ничего нельзя понять. Синее, желтое, оранжевое… Крыло? А где же тогда птица? Подкова? А лошадь где? Нет, такое искусство обывателю ни к чему… Душа его избалована понятностью. Она не дает себе труда думать, понимать, созерцая и слушая.

Как настоящая музыка обращена к глубинным эмоциям слушателя, так и живопись призвана раскрывать самые скрытые, самые тайные подвалы человеческой души, переходя от зримого к незримому, от реального к ирреальному. Если эта душа светла, чиста и открыта новизне.

В искусстве выражается дух эпохи. Искусство должно соответствовать своему времени. Но авангардная живопись и музыка потому и авангардные, что существуют художники и музыканты, опережающие время. Хоть на эпоху, хоть на шаг!

Будут ли они поняты современниками? Во всяком случае, не теми зрителями-обывателями, чьи души ленивы и слепы, и каких в любом обществе немало.

Приближалось Рождество. В рождественские дни обязательно случалось что-то яркое и запоминающееся. В этот раз таким должен был стать концерт Арнольда Шёнберга. Его отправилась слушать вся богемная элита Мюнхена. Здесь были и Марианна с Алексеем, и Франц, и многие другие художники. Друзья и недруги Кандинского. Да, были и такие, благодаря которым не стало «Фаланги». Что руководило ими, когда они,