Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

Но он чувствовал, что теперь жизнь станет иной…

Габриэле писала ему длинные чувственные письма и не получала ответа. Когда позвонила по телефону, ему показалось, что она сквозь расстояние видит картину «Незнакомому голосу». А ее голос, такой знакомый и близкий, в телефонной трубке был ярким и звучным, но в нем будто бы звенели тонкие хрустально-ледяные иглы, которых раньше он не слышал.

Он мог бы отобразить их на полотне, как и голоса других любимых женщин…

Если бы он писал голос матери, выбрал бы светло-зеленый фон… Близкий к салатному… Нежные голубые тона взял бы для тех сказок, что она читала маленькому Васе вечерами, укладывая его в постель, когда, уйдя от мужа, еще долго приходила к сыну, чтобы немного побыть с ним перед сном и поцеловать на ночь… Но сквозь опускавшийся на его кроватку теплой мягкой тучей сон мальчик слышал доносившиеся из соседней комнаты синевато-серые тона в голосе матери, вдруг взрывающиеся пронзительным ультрамарином, перечеркнутые враз голосом отца, ярко-терракотовым, снижающимся до темно-коричневого и почти черного…

А голос Анны, звонкий и нежный, в раннем детстве напоминавший ему птичьи трели и оттого ассоциировавшийся то с лимонно-желтой иволгой, то с веселым розовогрудым зябликом… Он задумался: простила ли его райская птичка?

Она себя винила в разрыве. Душе художника нужен свободный полет, а не цепи привязанностей. Она считала, что должна была понять это раньше и освободить от оков его вольные крылья. Она должна была безоговорочно простить ему все его желания, привязанности и вольности…

Отчего именно сейчас он так зримо ощущал эти далекие образы?

Испытывая чувство глубокой благодарности к Габриэле, он все же думал о том, что теперь пришла пора ставить точку. Ту самую точку, с которой начинается линия. Новая линия.

Между тем над страной сгущались грозовые тучи революции. Кандинский еще пытался не замечать их, пытаясь смотреть на события со стороны. Но с каждым днем это было все сложнее.

Василия Кандинского волновала только та революция, которая могла происходить в творчестве. И в этот период, иногда вдруг ощущая неожиданную поддержку крепко ухватившегося за все новое московского сообщества, он с разочарованием думал о том, что поддержка эта исходит от тех, кто не просто не разбирается в искусстве, не только примитивно игнорирует его, а самым активным образом противоречит его законам. Это была не вполне удачная форма нездорового революционного протеста.

Как и многие люди его круга, Кандинский был убежден, что крупнейшая монархия мира, родина великих поэтов, музыкантов, ученых не может легко пасть под ударами революционной стихии.

Не будучи уверенным в дальнейшей своей судьбе (а разве есть кто-то, в своей судьбе уверенный?), он порой пытался предугадать, чем грозит ему резко меняющаяся политическая погода в России. А угроза была реальной. Его любимый город охватывал жестокий непокой.

Шел третий год мировой войны.

Нельзя было не видеть, что в Москве, как и повсюду, народ погряз в нищете и пьянстве. Активизировался черный рынок. Всем было хорошо известно, что в стране процветают спекуляция, коррупция, казнокрадство. И стихийный порыв народных масс не был ни мирным, ни созидательным.

Февральская, а затем и октябрьская революции предполагали освобождение русского народа от гнета эксплуатации. По крайней мере, именно эту цель провозглашала рвущаяся к власти верхушка большевистского движения. На деле революция стала тяжким испытанием для людей. Было элементарно трудно достать дров. Пища стала скудной и в основном постной.

Нина, впрочем, не унывала. Она была по-прежнему улыбчива и смешлива. Только одно угнетало ее: материнский гнев.

Отец, генерал, герой русско-турецкой войны умер, когда она была совсем малышкой. Он оставил семье немалое состояние, но почти все оно было прожито к тому времени. Мать с трудом переносила нужду.

Узнав об избраннике дочери, она пришла в негодование. Многократно выказав Нине свое недовольство, смирилась, только когда тот, кого она презрительно называла престарелым женихом, сделал барышне официальное предложение. В конце концов, Кандинский был не каким-то художником-ремесленником, а известным живописцем, достаточно обеспеченным, чтобы содержать молодую жену, и это несколько смягчало недовольство матери.

Подвенечное платье сшили по эскизу жениха. Изящество и простота фасона подчеркивали необыкновенную красоту юной невесты.

Узнав о том, что молодые (с каким скрипом, с каким сарказмом произносила она эти слова!) собираются в путешествие по Европе, мать все же благословила их.

Они уехали в Финляндию.

Осознавая свое неожиданное счастье, наслаждаясь им несмотря ни на внешние проблемы, ни на растущие расходы, Кандинский делал все, что мог, для своей дорогой жены. И она, пребывая в головокружительно-восторженном состоянии, постоянно ощущала необыкновенную легкость бытия.

Супруги старательно не интересовались политической ситуацией в России, не читали газет и не слушали сплетен. Они просто жили, легко и свободно.

Вдруг однажды Кандинскому приснилась Александра – крошечное дитя в кружевах и батисте, которую видел он один раз в жизни в своем давнем путешествии на Русский Север. Она, будто улыбаясь, грозила ему пальчиком. А над ее колыбелью проплывали облака.

Когда супруга сообщила, что ждет ребенка, сердце Василия забилось в неописуемом восторге, и он едва мог сдержать счастливые слезы. Он мечтал об этом долгие, долгие годы! Он уже совсем не надеялся! И вдруг – такое необыкновенное чудо!

Вернувшись в Россию, отдохнувший и вдохновленный, он яростно принялся за работу. И тут же ощутил, насколько все грубые противоречия революционных событий, обостренные Первой мировой войной, стали тяжким испытанием для культуры России.

Не до картин было народу. В особенности тяжело пришлось молодым художникам. Да и маститым и даровитым жилось непросто. Профессорский паек Кандинского был скудным. Случалось, Нина бегала на рынок, называемый «плешкой», менять свои прелестные платьица на еду, очень скромную, никаких изысков, никаких лакомств. Иногда удавалось выменять немного пшена, картошки и сала. Тогда варили кулеш. В мясных рядах за шелковую кофточку давали замороженную требуху, студень или связку бычьих хвостов. Преодолевая брезгливость, Нина мыла их в тазу ледяной водой, рубила и готовила бульон, добавляя в него когда-то привезенные с Кавказа душистые коренья и травы.

Горькие дни

1918

Некоторые из коллег Кандинского буквально голодали. Будучи человеком сострадательным и щедрым, он старался помочь тем, кому было особенно тяжело, несмотря на то, что и сам порой недоедал.

Однажды он заметил, что молодой человек, которого он уже встречал в музее писавшим копии картин известных живописцев, сидел на ступенях перед своим мольбертом и был необычайно бледен.

– Что с вами? – спросил Кандинский, склоняясь