Снежные дни сквозь года - Дарья Михайловна Трайден

проступает в композиции, и к тону рассказывания. Я вижу, что вью гнездо: компоную крупное с мелким, надежное с хрупким, серьезное со вздорным. Я соединяю ветви и обрывки полиэстеровой белой веревочки, растянутую резинку для волос и собачью шерсть, сухую траву и экстратонкую зубную нить. Абрис гнезда выделяется со временем. Конечная форма зависит от мелочей. Я сплетала себя из матери и Елены, из телевизора и книг, и беларусского и русского, из Гродно, Минска, Озерницы и моей теперешней деревни. Елена была металлическим прутом, воткнутым в землю. Я вилась на ней, словно горох. Живучая и простая.

Мне нравятся садовые метафоры: они позволяют связать мое прошлое и настоящее, увидеть все эти истории со стороны. Вместо людей – растения и предметы садоводческого обихода. Я, вооруженная рыхлилкой и лопатой, что-то переношу на первый план, что-то прячу подальше, а что-то и вовсе выпалываю – это сорняки. В тексте, как и в саду, невозможно без композиции.

Все начиналось с крупных и броских растений. В первый год я посадила можжевельники, ель, розы и лилии, затем – туи, пионы, вейгелу и чубушник. Этим летом роз, пионов и лилий стало больше, рядом с ними вытянулись гортензии, клематисы, каллы, ирисы, юкки, гладиолусы. В конце августа появились первые злаки и невысокие, бордюрные растения: бадан, овсяница, осока. В сентябре я заказала мордовник, дербенник, пеннисетум, котовник, кровохлебку, перовскию и мискантус. Вытянулись длинные стебли дельфиниума и монард. Затрепетали на ветру игольчатые листья тамарикса. Эрика дарленская обосновалась рядом с можжевельником и лилиями.

В середине сентября у меня начинают ныть колени – признак того, что воздух уже слишком холодный и нужно перестать ходить с голыми ногами. Я тяну, не отказываюсь от платьев.

В начале месяца зацвела розовая паукообразная нерине, на этой неделе – белая с фиолетовой серединой иксия. Комариха, пища́, подбирается ближе. Варя дергает лапами во сне.

Скоро будет весна. Первая весна без Елены.

Предел

«К букве Е я приступаю с трепетом», – пишет советский лингвист Лев Успенский. Я купила современное издание его книги «По закону буквы» еще в школе, то ли на карманные деньги, то ли с моей маленькой олимпиадной стипендии. Я знала, что по книгам Успенского хорошо готовиться к последним заданиям олимпиадных комплексных работ – там предлагались вопросы, связанные с исключениями, историей языка и разнообразными коллизиями, которые нельзя было разрешить логикой или догадкой. Для решения этих заданий нужно было читать все, что только можно найти о русском языке и его отношениях с другими.

Буква Е оказывается сложной. Тут и старый ять, и различие между нею и Э – Успенский с явным удовольствием погружается в детали, привлекает греческий, вспоминает старое, еще дореволюционное, школьное стихотворение, помогавшее запомнить правописание. Он сыплет остротами и перечисляет факты, и все ведет к одному: буква Е – гордое древнее создание, у нее множество лиц, она пересекает времена и пространства, и только проследив эту траекторию, можно что-то о ней понять.

Про Д, мою букву, Успенский пишет иначе. Ей уделено в три раза меньше места – Д простая, и для того, чтобы глава о ней заняла хотя бы четыре страницы, Успенскому приходится обращаться к прибауткам о других языках – французскому, венгерскому. Кажется, автора мало интересует и совсем не восхищает эта буква. Он говорит о ней монотонно и скупо, подготавливаясь к действительно сложной следующей букве Елены. Что это значит? Да ничего. Еще одно гадание на кофейной гуще, еще попытка добраться до чего-то, что я не узнала при Елениной жизни – а значит, не узнаю наверняка уже никогда.

На карманные деньги я покупала косметику, бижутерию и книги. Мне хотелось всего сразу: быть красивой и побольше знать. Я не понимала, что за этими желаниями скрывается мечта о неуязвимости и удаче. Мне хотелось стать счастливее женщин, рядом с которыми я росла. Казалось, для счастья нужно понимать, как устроен мир, и чтобы другие люди не собирались причинять тебе вред. Но чем больше я узнавала о мире, тем меньше понимала, что такое красота. Также я видела, что она, гораздо более многоликая, чем изначально предполагалось, совсем не спасает от плохого обращения.

Думаю, Елена стремилась к тому же, но не знаю, в чем состояли ее причины.

Чтобы создать картину ее жизни в то время, когда мы не были знакомы, я начинаю читать о советской моде и прессе, о городских легендах и культурной политике. Это общие сведения, которые, быть может, ни к чему меня не приблизят. Несмотря на то, что советские жизненные траектории были менее разнообразны, чем теперешние, знание о них не позволит мне угадать, как Елена делала выбор. Статистика лишь усиливает ощущение непроницаемости индивидуальной жизни, в которую я вглядываюсь.

«Буква, созданная для передачи какого-то одного звука, бывает вынуждена выражать множество других звуков, то похожих, а то и не похожих на „ее собственный“», – я думаю над этой фразой Успенского, пытаясь понять, как она может относиться к Елене.

«Буква „е“, ответит любой ученик математики, есть число 2,718281828459045… Это предел, к которому стремится выражение при неограниченном возрастании n. Полагаю, что теперь вам все стало понятно», – продолжает Успенский. Он шутит, предполагая, что гуманитарии слабы в точных науках. Но это заявление всерьез добавляет нечто о том, что я думаю о Елене.

Временами я ненавижу место, в котором живу, – его декорации, законы и необходимости, его неумолчную требовательность. Эта ненависть означает, что мне надоело быть живой. Сквозь пелену антидепрессанта пробивается тупой и упрямый вопрос. Я не хочу есть, не хочу думать о том, что бы такое положить себе в рот. Я не хочу вкуса и текстуры, не хочу движения челюстей. Не хочу отвечать на сообщения и даже просто просматривать их. Эти послания обращены к кому-то, кого на самом деле нет. Я заставляю себя изо дня в день повторяться. Я из последних сил удерживаю в порядке не только себя, но и это тяжелое место. Раз в полторы-две недели нужно косить траву. Раз в неделю – вносить удобрения. Три-четыре раза в неделю – поливать. А еще закапывать собачьи экскременты и останки птиц, которых убивает мой кот Сыр. Обычно он оставляет только крылья и клюв, а все остальное съедает.

Ненавистные звездчатка, кислица с черно-багровыми листьями, крапива и колючий осот, ужасные вьюнок и галинзога. Вырывать, выдергивать, выпалывать. Пылесосить. Мыть пол. Наносить кондиционер на волосы. Чистить зубы. Использовать зубную нить. Менять постельное белье. Развешивать стирку. Мыть пол. Пылесосить. Тупой и упрямый вопрос: зачем?

Летом,