Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

Не заходя домой, Луша с Ксеной заглянули в контору колхоза и рассказали бригадиру о своем решении. Сторожев похвалил девушек.

— Помогите, девушки! — сказал он, с удовольствием оглядывая возбужденные, розовые лица подруг. — Правильно. Не велика честь, если у нас в бригаде одно звено будет гордиться собой, а другие вниз тащить.

Луша подходила к своему дому уже в полной темноте. У ворот металась маленькая светящаяся точка.

Сердце у Луши радостно встрепенулось и сразу стало труднее дышать. Приехал? Как же это она не заметила, что машина вернулась из Магнитогорска? Кажется, глаз не спускала с дороги.

— Гриша! — сказала она тихо, протягивая руку в темноту. Цыгарка порывисто полетела на землю. Григорий поднялся со скамьи.

— Лушенька?.. Ну где же… где же так поздно?

— Я не знала, что… приехал.

Луша села и, волнуясь, стиснула руки. Она сжимала руки все крепче, чтобы не забыться и не обнять, не провести ладонью по дорогому лицу, так близко оказавшемуся возле ее лица, что она ощущала его теплоту.

— Привез запчасти? — выжала она из себя.

— Привез. Какая у тебя большая коса! — тихо засмеялся Григорий, присаживаясь рядом с ней и взяв в руку косу, упавшую на скамью. — Луша… — голос у него осекся. — Скучал я… Ну, будто месяц не видал, а ведь всего три дня… Что это? А?

— Не знаю… — прошептала Луша.

— А ты? Скучала?

«Господи! Да не знаю, как и дождалась!» — хотела воскликнуть Луша, но только еще ниже наклонила голову, растерянно шевеля губами. Слова никак не могли слететь с онемевших губ.

— Что ж? Не ждала? — ласково спросил Григорий. — А я-то спешил… Луша!

Он осторожно привлек ее к себе. Луша вся дрогнула и сжалась. Григорий слегка отстранился, боясь обидеть ее лишним движением. То, что он был старше ее, не только не придавало ему уверенности, но, наоборот, смущало и заставляло все время держаться скованно.

— Красавица моя…

— Гриша… — выдохнула Луша, — уж так-то ждала…

— Ой ли? Правда? — счастливо засмеялся Григорий.

И вдруг у обоих слова полились безудержно, свободно. Оказалось, что за три дня накопилось столько событий в их жизни, что они едва половину могли рассказать к тому времени, когда небо заметно посветлело на востоке. Григорий рассказывал, как его приняли на металлургическом комбинате, как директор вначале не хотел взять еще один заказ, как потом согласился, но он, Григорий, здорово волновался, опасаясь, что не примет. Луша негодовала на директора, радовалась вместе с Григорием, что заказ все-таки приняли и огорчалась, что ему так много пришлось волноваться. Григорий, в свою очередь, выслушал все ее новости, удивился тому, как в их звене ловко наладили работу и сказал, что он сам поговорит с этим дуроломом, Васькой Додоновым, который шумит на собраниях и не слушает такого чудесного секретаря, как Луша.

— Ох, нет, Гриша, что ты! Тогда он вовсе меня засмеет. Я на него найду управу. Его нужно тоже смехом взять. Высмеять перед ребятами. Это я уже придумала.

На плечах у Луши пиджак Григория. Она зябко прильнула к его сильной, коренастой фигуре, а ему жарко в одной сорочке и с непокрытой головой.

Было необычайно тихо в этот предутренний час, крепким сном спали люди, и только любовь бодрствовала. И как все влюбленные, эти двое считали, что их любовь самая прекрасная и не похожа ни на одну любовь в мире.

Матрена присматривалась к людям. Во многих узнавала себя, свои думы, свое беспокойное отношение к работе — всегда казалось, что сделала меньше и хуже, чем могла, чем нужно теперь. Одни, как Анна Сычева, поспевали жить быстро, думать быстро, быстро изменяться. Некоторые же подолгу топтались на месте, оглядывались назад, прирастали к одним и тем же мыслям, о которых Матрена успела уже забыть. Это удивляло Матрену. Она помнила, как в первые дни войны они заходили друг к другу, подолгу застывали на скамье, на кухне, сидели так часами, и молчание прерывалось лишь возгласами: «Что будет? Господи, что теперь будет?».

На работе опускались руки. Что они, женщины, сделают сами с этакой махинищей? Хлеба не скошены, лошадей сколько угнали в армию, мужчины на фронте. Матрена вместе со всеми тоже качала головой и горестно спрашивала: «Что будет?»

Уже через неделю Матрене стало скучно от нытья и бабьих вздохов. Звено ее, одно из лучших в колхозе, вдруг захромало, кое-кто стал опаздывать на работу.

Проезжая мимо избы Матрены, Максим Захарович как-то остановил машину и зашел во двор. Матрена сгребала навоз. В руке Максим Захарович держал пучок пырея.

— Здорово, соседка! Отметь мне, пожалуйста, трудодень. Вот, полол…

Он положил перед Матреной ворох бурьяна и серьезно посмотрел на нее.

— Где же это вы трудились? — сдержанно улыбнулась Матрена.

— А на вашем участке. Ваше звено вчера пололо пшеницу у Ручьевской дороги?

— Наше, — сухо ответила Матрена и вся вспыхнула.

— Что ж так, Матрена Ильинична? Такой работой не Родине, а фашисту поможем… — Он сразу спохватился, увидев, как запылало от обиды лицо Матрены. — У вас, конечно, это случайно вышло. Но не хотелось, чтобы другие указывали: мол, лучшее звено и так полет. Ну, я спешу…

Он быстро вышел, не желая увеличивать замешательства Матрены.

В тот же вечер Матрена зашла к Пелагее. У той сидели еще две колхозницы из их звена. Матрена опустилась на стул и оглядела их суровым взглядом.

— Что будет, ох, что же оно будет! — привычно сказала Пелагея жалким голосом, и шумный вздох вырвался из трех грудей.

— Позорище будет! Нашему звену и всему колхозу — вот что будет, — неожиданно сказала Матрена. Она положила на стол увядший пук бурьяна. — Вот, Максим Захарович сегодня после нас нашел. Думала, сгорю на месте. Ладно еще, что человек деликатный: заторопился, будто нужно ему, чтобы не смотреть, как меня в краску кинуло…

Звено быстро выправилось. Колхозницы из звена Матрены давно уже работали вместе, сдружились, привыкли к аккуратности. Матрену уважали и короткого замечания ее было достаточно, чтобы устранить какой-нибудь промах. В звене подобрались женщины старше тридцати лет, кроме одной Насти Вешневой, которая кочевала из звена в звено.

Матрена вспоминала эти первые дни войны, посеявшие смятение и испуг, и теперь ей казалось странным: как это они тогда так перетрусили? Она видела, что и другие колхозницы отошли, почувствовали в себе силу. Кое-кто все же заводил старую песенку. Однажды она встретила Феклу, звеньевую из первой бригады. Фекла пригорюнилась, опустила свои всегда будто сонные глаза и спросила:

— Как же теперь жизнь пойдет? Охо-хо!

Матрена с нетерпеливой досадой ответила:

— Как