Тоска по нерассказанной истории - Минсу Кан

таких, которые у нее были с ее парнем и на которые она все еще надеялась. Скорее, оставаться с историком в момент, когда ему явно нужен кто-то, кто сможет дать ему немного заботы, казалось ей чем-то, что она просто обязана была сделать. Это было настолько естественно, что вопросы морали или этики казались неуместными. И все же она вовсе не питала иллюзий относительно того, что делает за спиной парня, и потому чувствовала вину… но, в сущности, как раз за то, что никакого чувства вины у нее не возникало.

«Неужели я и правда такая ужасная? – подумала она, – и буду ли я продолжать делать это с ним в будущем? Изменять ему и делать кто знает что еще, просто потому что мне кажется, что я должна это сделать ради кого-то? Неужели я стану тем человеком, который постоянно лжет тому, кого любит, и имеет от него тайны?»

Она уже давно считала себя черствой и неспособной к естественному сочувствию даже к собственным родителям. Поэтому все происходящее казалось ей лишь подтверждением невысокого мнения о самой себе.

Она сидела в кабинете, предаваясь самоедству, пока не услышала, как открылась дверь спальни и историк пошел на кухню. Еще немного посидев неподвижно, она наконец встала и вышла из кабинета. Он только поставил чайник на плиту и встал, опершись о кухонную стойку.

– Я тебя разбудила? – спросила она, убирая ноутбук в рюкзак.

– Нет, – ответил он с усталой улыбкой. – Эм… мне приснился сон. Он меня и разбудил.

– А, – сказала она, присаживаясь на табурет у стойки. – И что тебе приснилось?

– Моя жена, – сказал он.

– Понятно…

Он замолчал, глядя в одну точку, дожидаясь, пока вода в чайнике закипит.

– Мы были среди руин древнего города, – сказал он спустя некоторое время отстраненным голосом. – Кажется, это был город Пурпурного облака. Мы шли по пустынным улицам, и вдруг она повернулась ко мне и с неловкой улыбкой сказала: «Меня уволили». Но я знал, что ее не увольняли – она сама ушла с работы, продала компанию, чтобы заняться чем-то, что имело для нее больше смысла. Я сказал ей об этом, и, кажется, это ее немного успокоило. Я еще хотел сказать, что она поступила правильно, что я горжусь ею… но не успел. Она исчезла среди развалин. Я искал ее… отчаянно… бегал по улицам мимо разрушенных зданий, очень долго… но она исчезла.

Чайник засвистел.

– Я сделаю чай, – сказал он. – Тебе налить?

– Да.

Он заварил чай и разлил его по чашкам, они сели за обеденный стол и начали неторопливо пить. На стол запрыгнул кот и стал принюхиваться.

– Привет, Сияющий тигр, – сказала она, ласково почесав его за ушами и по мордочке, он зажмурился и замурлыкал.

– В какой-то мере меня это все не удивляет, – вдруг сказал историк, глядя в чашку с отрешенным взглядом. – Когда она умерла, что-то во мне подумало: «Это должно было случиться».

– Что? Почему?

– Хм… Те годы, что я провел с ней, казались… слишком хорошими, чтобы быть правдой. Я все время носил это ощущение в себе, пока мы были вместе. Встретить такую женщину, влюбиться в нее, узнать, что и она любит меня, прожить вместе действительно счастливую жизнь – все это ощущалось почти фантастикой, тем еще везением… Такое мне просто не положено, я такого не заслужил.

– Почему ты так думаешь?

Он не ответил.

– А если мы не говорим о личной жизни… У тебя такое же чувство по поводу всего остального? – спросила она. – По поводу твоей карьеры, например. Тебе тоже кажется, что ты этого не заслужил?

Он задумался.

– Не знаю, – ответил он. – Я точно не ожидал, что моими исследованиями заинтересуется так много людей. И до сих пор это кажется странным. Когда я закончил книгу о Непорочном царстве, у меня было чувство, что я действительно сделал что-то важное. Но когда об этом написали все СМИ… Я даже не знал, как к этому относиться. Трудно сказать, кто на самом деле заслуживает успеха, особенно если успех зависит от непредсказуемой воли зрителей, слушателей и читателей, а не от качества самой работы. Знаешь, я всегда подозревал, что моя гипотеза нашла отклик у многих, поскольку они ненавидели уроки истории в школе с этими бесконечными датами и фактами. Им просто понравилась мысль, что какой-то историк открыто говорит: «Ваши учителя толком ничего не знали». Возможно, поэтому всё раздули до такой степени и стали говорить, будто я доказал, что вся наша отечественная история – одна большая ложь.

Она улыбнулась:

– Вполне могу это себе представить.

Он тоже улыбнулся и сделал глоток чая.

– Наверное, дело не в том, что я считал, будто не заслуживаю быть со своей женой, – сказал он. – Просто все это казалось чем-то чужим… чем-то не из той жизни, к которой я привык.

– Чужим?

– Родственники говорили, что в детстве я был очень открытым и ласковым ребенком. Но все изменилось, когда умерла мама. С тех пор… я стал довольно замкнутым.

– Сколько тебе было лет, когда она умерла?

– У нее нашли рак, когда мне было девять. Болезнь то отступала, то возвращалась, в итоге мама умерла, когда мне было одиннадцать. Папа был убит горем. Я это видел, хоть он и пытался держаться. Он очень старался ради меня, но, когда мне было четырнадцать, у него случился инсульт, и вскоре он тоже умер.

– Боже… оба родителя, и так рано… А кто потом воспитывал тебя?

– Я переехал к семье дяди, младшего брата отца.

– Тебе там было хорошо?

– Дядя – добрый человек, он всегда ко мне хорошо относился. Так что в целом все было нормально. Хотя…

– Что?

– Его жена почему-то не переносила моего присутствия в доме.

– Твоя тетя? Почему?

– Я сам до конца не понимаю, – ответил он. – Это довольно странная история. Но, думаю, это как-то было связано с ее сыном, он мне был ровесником. Она возлагала на него большие надежды, была уверена, что он абсолютно гениален и что его ждет великое будущее. Это было, скажем так, заблуждение, потому что мой двоюродный брат… Ну, мы с ним никогда не были особенно близки, но он мне всегда был по-своему симпатичен, так что мне неловко говорить это, но… В общем, он был нормальный парень, просто… не очень способный. Учился плохо, ему не хватало усердия, чтобы подготовиться как следует к вступительным экзаменам. Мы часто выходили из дома вместе на вечерние подготовительные курсы, но он на полпути сворачивал к друзьям, чтобы побыть с ними. Я не осуждал его за