«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов

— О! — воскликнула Гертруда. — Эрвин Эккель мне известен. Правда, в число своих знакомых я не хотела бы его заносить.

— Эрвин Эккель и Фишер — это одно лицо!

— О Фишере мне ничего не известно. Эрвин Эккель... Это непорядочный человек.

Я как бы между прочим заметил:

— Инженер Чарустин хранит ваш портрет у себя на столе.

— Мой портрет? — переспросила она несколько удивленно.

— Да, да, ваш портрет.

— Это мой подарок! Я не рассчитывала на такое внимание.

— Почему же?

— Это очень личное... Я не думаю, что я должна здесь объяснять эти вещи... Вы меня спрашивали об Эккеле! Это вопрос по существу...

Нет, нет, пока до сей минуты я не мог подметить никакой игры. Удивление ее было искренним. В ее голосе слышались смягченные нотки, когда она упоминала Чарустина, искренней у нее была и какая-то озабоченность.

Все это крайне не подходило к той роли, которую ей отводил в своих показаниях Фишер-Эккель.

Передо мной стоял выбор. Или кое-что рассказать ей о неприятностях Чарустина, или на некоторое время вернуться к вопросу об ее отце, чтобы несколько прояснилась ее личность. Потянуть с острым вопросом никогда не мешает, отложить его, подготовиться к нему. И я резко перевел разговор.

— Госпожа Ламердинг! У меня еще есть один недоуменный вопрос. Он прямо касается вас лично. Заранее приношу извинения за вторжение в ваши семейные дела. Вы сказали, что ваш отец Эрих фон Ламердинг застрелился в тысяча девятьсот сорок пятом году... Я хочу только уточнить. Ваш отец, генерал фон Ламердинг, насколько мне известно, погиб в бою. Он погиб в январе сорок второго года в Сталинграде.

На этот раз мое сообщение произвело впечатление. Гертруда выпрямилась и как бы внутренне отшатнулась от меня. Она даже подняла к лицу руку, как бы отстраняя это известие.

— Этого не может быть! — вырвалось у нее. — Я родилась в сорок пятом году! О смерти отца рассказывал мне и мой брат!

Я попросил своего коллегу предъявить Гертруде ту часть показаний Фишера, где говорилось о Гертруде. Ей были предъявлены несколько строчек из протокола допроса:

«Фишер: — О, эти вещи сразу не делаются! Прежде всего я изучил досье на господина Чарустина. В досье указывалось, что он коммунист, инженер, ответственный советский работник и неженатый человек. Мы решили подыскать ему женщину. Господин Чарустин не знал немецкого языка и хорошо знал английский. Это облегчало задачу. С русским языком у нас всегда трудности. Мы нашли Гертруду Ламердинг, девушку из благопристойной семьи...

Следователь: ...которая согласилась на столь нечистоплотную работу?

Фишер: — Раньше из гитлерюгенда на такую работу шли из преданности фюреру и Великой Германии. Теперь это стоит денег.

Следователь: — Из какой она семьи?

Фишер: — Ламердинг... Боюсь, что я здесь запутаюсь... Она не может быть дочерью фон Ламердинга».

На этом мы пока сделали остановку.

Гертруда подняла на меня глаза. Выдержка начинала ей изменять. Голубые глаза обычно почти ничего не выражают, даже в минуты волнения, но у нее были синие глаза, в них что-то могло отразиться. И отразилось. Погас в них холодок.

— Я не понимаю его утверждения, где он говорит, что Ламердинг не мое имя... У вас есть фотография генерала Ламердинга, погибшего в Сталинграде?

— Есть! — коротко ответил я и попросил коллегу предъявить фотографию.

На стол легла фотография Ламердинга из его дела по рейхсверу. Она взглянула на фотографию и пожала плечами.

— Это не он! Этот человек ничего общего не имеет с моим отцом.

— Стало быть, Фишер прав, — заметил я. — Вы носите чужое имя...

Гертруда покачала головой.

— В том, что говорил Фишер, нет ни слова правды. Деньги. Никаких он мне денег не платил и не собирался платить! У нас вообще о деньгах разговора не было.

— Вы знали, что Фишер связан с разведкой?

— Знала!

— Вы получали от него задания по линии разведки в отношении Чарустина?

— Получала...

— Он руководил вами?

— Да, руководил.

Признания получены ценные, надо дать минуту, чтобы они отстоялись.

Мой коллега спросил:

— Как же быть с вашим именем? Кто же ваш отец?

— Эту фотографию я вижу впервые. Я ничего не понимаю... Отец... Значит у нас с моим братом разные отцы?..

— У вас есть фотографии вашего отца?

— С собой нет! Я должна спросить обо всем этом мою мать... Причем здесь мой отец? Вас интересует Эккель...

12

Для того чтобы понять дальнейшее, придется вернуться в относительно далекое прошлое, к тем дням, когда приближался час крушения гитлеровского государства.

Историки много писали об этих днях, делая выкладки, основанные на документах о том, на что мог надеяться Гитлер, когда советские войска вошли в пределы Германии. Нам нет нужды повторяться. Надежды Гитлера оказались неосновательными ни в плане создания сверхмощного секретного оружия, ни в плане возможности заключить сепаратный мир с западными державами.

Но наряду с судьбой гитлеровского рейха существовали еще миллионы человеческих судеб. Если Гитлер, Геринг, Гиммлер, Кальтенбруннер, Риббентроп все же знали реальное положение вещей, то еще очень многие в Германии люди верили заверениям Геббельса, что пробьет час и все переменится к лучшему...

И вот все рухнуло!

На запад устремились толпы беженцев. Разношерстная, разнородная толпа. Бежали те, кто боялся расплаты за свои преступления в восточном походе, бежали и те, которые со страхом вздрагивали от одного слова «Советы», и те, кто просто в страхе не мог усидеть на месте.

Генерал Эрих фон Ламердинг был военным человеком. В число военных преступников, подлежащих суду, он не попадал. Нечего было опасаться и его вдове. Но она бежала, как бежали все люди ее круга. Бежала, захватив с собой только то, что можно было унести в руках. Вклады в банках погибли, погибло все, что составляло ее состояние.

Для вдовы генерала нищенство было непереносимо. В гигантской воронке, в которой затонул гитлеровский корабль, она нашла бы свой конец и никогда не выплыла бы на поверхность. Кому нужна память о подвигах ее покойного супруга, когда и живым было неуютно в послевоенном мире. Она погибла бы, если бы вдруг не понадобилась...

Те, кто понимал, что происходит на разбросанных по всей Европе фронтах, те, кто понимал, что означают реляции об оставлении позиций ради сокращения линии фронта, начали готовиться к новому реваншу.

Генеральскую вдову присмотрел один из тех, кто имел все основания опасаться