«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов

Инженер Чарустин интересовался музеями, книгами, нашей немецкой стариной и историей. В технике я ему не могла быть консультантом, в технике мои возможности не простирались далее перевода с немецкого на английский и с английского на немецкий. Должна отметить, что английский язык он знал хорошо.

Я видела, что параллельно со мной кто-то тоже работает над инженером Чарустиным. Так, на заводе, куда он прибыл, его встретил глава фирмы. Ему делали очень ценные подарки. Я могу их перечислить, ибо Эккель попросил меня проследить, как распорядится своими подарками господин Чарустин. Ему были подарены магнитофон, транзисторный радиоприемник и ряд мелочей.

Наутро, после посещения завода, я пришла к нему. Все подарки стояли на столе.

Он их сложил и упаковал при мне в чемоданы, и мы по дороге на фирму заехали в советское торговое представительство. Он мне пояснил, что все подарки он передает в торговое представительство...

Когда я рассказала об этом Эккелю, он был очень раздосадован. Он сказал:

— Маньяк! Он же никогда не сможет приобрести что-нибудь подобное! Не может быть, чтобы его не взволновали эти вещи. Надо помочь ему их купить...

Через некоторое время от фирмы последовало предложение инженеру Чарустину оказать помощь в технической консультации. Такого рода консультации хорошо оплачиваются. Я не очень уверена, что консультация была необходима. Тема консультации скорее всего была придумана. Чарустин провел консультацию. Руководитель фирмы выписал ему чек на двести долларов. Чарустин взял чек и, как мне стало известно, передал эти деньги опять же в советское представительство.

Тогда Эккель попросил меня завести с Чарустиным разговоры на идеологические темы. Посоветовал начать с мелочей. Хотя бы с тех подарков, от которых он отказался... Был продуман Эккелем и его шефом и план разговора.

Я к тому времени начинала уже немного понимать инженера Чарустина. Мне их план показался наивным, но я подчинилась.

Я прямо спросила, почему он отдал свои подарки и гонорар в торговое представительство? Я попыталась уверить его, что фирма совершенно бескорыстно сделала подарки, что это принято при совершении сделок на Западе.

Мне помнится, что Чарустин объяснил все это таким образом: на Западе при заключении сделок принят обмен сувенирами, да еще за счет фирм. Возможно, что это даже и узаконено. У нас, говорил Чарустин, тоже есть обычай делать подарки-сувениры при деловых взаимоотношениях. Дорогие подарки могут мешать делу, а дело у нас общее и народное. Он объяснил мне, что есть обычаи на Западе, т. е. в капиталистическом мире, которые никак не противоречат обычаям, сложившимся в социалистическом обществе, но есть обычаи капиталистического общества, которые никак не приложимы к обычаям социалистического общества. Он не навязывает своих обычаев, но отступаться от них не считает возможным.

Я доказывала Чарустину, что иные русские ведут здесь себя несколько иначе — подарки принимают, деньги за консультации берут.

— Вы что же, — спросила я Чарустина, — считаете, что коммунисты не вправе пользоваться технически совершенными вещами? Разве коммунист не может пользоваться лучшим в мире магнитофоном?

И тут началось. Со мной о коммунизме, как Чарустин, никто не говорил. В последние годы очень часты дискуссии о коммунизме. Перечеркнуть это движение, отмахнуться от него теперь невозможно и даже немодно. Все это очень сложно, я не готова писать об этом исчерпывающий трактат. Но хотела бы заметить, что старые идеалы нашего мира несколько потускнели. Что такое богатый предприниматель, как я это вижу сегодня? Я склонна смотреть на этих людей, как на фанатиков. Эта беспрерывная гонка, этот беспрерывный бег, эта беспрерывная борьба без ясно очерченных целей. О, для людей моего поколения совершенно очевидно сегодня, что идеалы сверхмиллионеров рухнули, что это уже в прошлом, что они доживают свой век, их теснят, но смены им нет. И люди, занимающиеся бизнесом, измельчали, и в обществе получили преимущество идеи социалистического оттенка. Деньги — огромная власть, но эта власть теряет уважение и блеск своей славы, она уже не прельщает. Можно когда-то и остановиться, достаточно просто быть богатым человеком, а это не требует ни таких усилий, ни такой борьбы, каких стоит корона миллионера. Как только рухнули эти главные идеалы, так и начался в наших рядах разброд.

Но как только у нас начинается разговор о потускневших идеалах, как тут же выплывает слово «коммунизм». Это естественно: отталкиваясь от одного берега, мы смотрим, а что на берегу противоположном. Но он, этот противоположный берег, для меня в тумане.

Дискуссия на тему, что такое коммунизм, была для меня не новостью. И я пустила в ход самый сильный аргумент, которым снимали в моем кружке возможность установления коммунизма в человеческом обществе.

«Хорошо, — сказала я Чарустину. — Хорошо! Принимаем, что на всей земле в один прекрасный день устанавливается коммунизм. Заснули мы при одном порядке вещей, проснулись — а везде коммунизм. Мы все должны будем работать так, как работали. Я буду переводить книги, моя сверстница будет мыть посуду в ресторане, вы, инженер, будете изобретать машины, а рабочий будет свинчивать лишь трубы. Но мы все получаем одинаково. И даже неодинаково. Мы получаем каждый по своему желанию, все, что пожелаем. Согласна. Такого разряда магнитофоны, который вам был подарен, можно изготовить для всех. А я хочу надеть на плечи мех из голубой норки. Вы полагаете, что этого меха хватит на всех? Или вот вы, господин Чарустин, полюбили женщину и захотели ее украсить так, чтобы выглядела она красивее всех других или хотя бы ее наряд отличался от нарядов всех других женщин. Вы полагаете, что если каждый пожелает это сделать, то найдется для этого возможность? Или, может быть, мне захочется носить бриллианты с голубиное яйцо? Как быть с этим: «я хочу!»?

Признаться, я была уверена, что против этого нет у коммунистов аргументов. Ни в одну ночь, ни в один день коммунизм не может родиться, — сказал Чарустин. — Коммунистом можно стать, только овладев всем богатством человеческой культуры, когда не дурной вкус и не дурное воспитание будут руководить желаниями человека, а точное сознание целесообразности всякого желания и его согласованности с интересами общества. Тонкость вкуса, эстетическое восприятие мира не сводятся к норковому меху. Главная потребность человека — это поиск разума, здесь ограничений быть не может. Не отказ в силу правил от излишеств, а просто уровень культуры, когда излишества расцениваются как дурной вкус, осуждаются сознанием, отрицаются жизненной потребностью...

Для меня в этом положении было