«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов

Фишера, что она могла бы пойти на унижение своего человеческого достоинства. Идейный противник, господин следователь, может вызывать уважение, подонок — нет! Вам известно прошлое Фишера? Он был палачом. Не судьей, не агентом, не солдатом, а ординарным палачом и находил в этом удовлетворение. Я не верю показаниям Фишера. Может быть, он или Гертруда как-то могли склонить к сотрудничеству советского инженера, но не той ценой, о которой говорит Фишер! И к тому же он действует в системе операции «Индекс».

Что такое операция «Индекс»? Прежде всего это сбор информации. Составляется досье на каждого советского человека или человека из социалистических стран, попадающего в поле зрения федеральной разведки. Изучаются все стороны его характера, увлечения, достоинства, слабости. Может быть, сейчас, немедленно, это и не пригодится, но может пригодиться впоследствии. Может быть, удастся сыграть на каких-либо противоречиях, может быть, удастся воспользоваться компрометирующими данными. О, совсем необязательно вербовать скомпрометированного человека, достаточно его просто-напросто осрамить и опозорить. Не сегодня так завтра, может быть, через десять лет обнаружится та клавиша, на которую можно будет нажать уже и в своих целях. Скомпрометировать и опозорить, натравить одного человека на другого, внести смятение в общество противника.

Вербовать! Это грубо и слишком прямо, это редко удается. Проще просто опозорить какого-нибудь специалиста из социалистических стран, втянуть его в какую-либо авантюру, растлить морально... Вот что такое операция «Индекс». Достаточно слегка подтолкнуть того, кто поскользнулся, подсунуть нечистоплотную сделку. Разобщение людей — вот сила, которая может проникнуть так глубоко, как не проникает ни один искусный агент. Здесь все годится: и клевета, и анонимные письма, и письма с дезинформацией, и распространение фальшивых купюр и фальшивых распоряжений в банки, и подкуп.

15

Наступил подходящий момент для очной ставки Фишера и Гертруды.

Первым ввели Фишера. Он вошел чуть сгорбившись, всем своим видом показывая угнетенность, подавленность, даже и раскаяние.

Когда к нему обращался мой коллега, Фишер буквально вытягивался навстречу каждому его слову, приопуская покорно голову. Смотрите, какой я хороший, я готов говорить все, что вам угодно.

— Мне хотелось бы, — начал я, — господин Фишер, уточнить некоторые детали ваших показаний.

Фишер вытянулся в мою сторону.

— Слушаю вас, господин следователь!

— Господин Фишер! Правильно ли мы вас поняли? Вы изъявили готовность говорить вполне откровенно.

— Конечно, конечно, господин следователь! Полная откровенность. Полное признание. Никаких тайн от следствия. Я надеюсь, что полное признание смягчит мою вину. И что же у меня за вина? Сегодняшние мои действия? Прошлое? Прошлому уже более двадцати лет! За давностью смягчается преступление. Я действовал лишь по приказу...

— Господин Фишер, — перебил я его. — До меня дошли слухи: здесь, на новой работе, вы имели неприятности. Вами были недовольны ваши хозяева из федеральной разведки.

— Мной? Недовольны?.. А бывают ли эти господа чем-нибудь довольны?

— А опыт разве не нужен? Но в чем-то у вас получился срыв. В чем?

Ничего не прочтешь в его глазах, но он явно старается угадать, сообразить, откуда у нас такие сведения. И что мы еще знаем? Чего мы от него хотим?

— Я умею служить, — сказал он медленно. — Я службист, господин следователь, и горжусь этим. Я был всегда на хорошем счету у начальства. Если бы вы вдруг пожелали взять меня на службу, вы убедились бы в моей исполнительности. Я не понимаю, о каких неприятностях вы говорите? Скажите мне, господин следователь, прямо, что вы от меня хотите?

— Мы вас предупреждали, что нам нужна правда. Только правда! Вы нигде в своих показаниях не лгали?

— Вам надо, чтобы я изменил свои показания? Пожалуйста! Я откажусь, если это вам нужно...

Я поинтересовался, где мы могли бы найти доказательства вербовки Чарустина, кинофильм, о котором он рассказывал, и прочее.

— А разве мои показания не убеждают вас в этом?

Фишер сказал это даже с некоторой издевкой.

— Вы понимаете, господин следователь, что такие вещи не являются личной собственностью. Обратитесь к господину Шварцу. Вам известен его адрес. Возможно, он передаст вам этот документ.

— А почему бы и нет? — ответил я. — Может быть, мы и обратимся с такой просьбой.

— Попросите! — откликнулся Фишер.

Я помедлил и назвал имя.

— Мы обратились к Гертруде Ламердинг.

Фишер откинулся на спинку стула. Опустил глаза. Я молчал, молчал и мой коллега. Ждали, что скажет Фишер. Он это понял и тоже молчал. Молчание затягивалось.

Если бы он был уверен, что его показания не разойдутся с показаниями Гертруды, зачем бы ему сейчас так упорно молчать. Он ждал, что мы ему еще скажем.

Я прервал молчание.

— Господин Фишер, мы вам сейчас предоставим возможность изложить свои показания, касающиеся Гертруды Ламердинг, в ее присутствии.

— Я вас еще раз спрашиваю, господин следователь, какие вам нужны показания?

— Нужна правда и только правда!

— Это формула для всех судов! И ни один суд не искал правды. Правда лишь то, что хотят считать правдой! Что вы, господин следователь, считаете правдой?

— Действительно ли вы засняли кинофильм, о котором говорили нам?

— Как вам нужно?

— Вы показывали правду или нет? Вот что нас интересует...

— Правду... — процедил Фишер.

Мой коллега снял трубку и попросил привести Гертруду Ламердинг.

— Она арестована? — вырвалось у Фишера.

— Вы ее сейчас увидите! — ответил мой коллега.

Мне показалось, что Фишер что-то хотел еще добавить, но сдержался.

Ожидание длилось довольно долго, во всяком случае вполне достаточно, чтобы Фишер успел обдумать сложившуюся обстановку.

Наконец послышались шаги за дверью, и в кабинет вошла Гертруда.

Фишера словно ударило электрическим током. Гертруда поздоровалась, а он вдруг крикнул:

— Как же ты сюда попала, как они тебя сюда заманили?

Гертруда окинула его холодным взглядом и отвернулась.

— Я слушаю вас, — обратилась она к нам. — Это, вероятно, очная ставка?

— Вы угадали, — ответил мой коллега.

— Я готова дать все показания, которые требуются.

Бледное землистое лицо Фишера не могло изменить окраски, но при этих словах он осунулся, сник и сгорбился. Та вспышка энергии, которая подбросила его, когда вошла Гертруда, погасла.

Несколько оправившись от волнения, Фишер ровным, спокойным, монотонным голосом начал рассказывать. Он полностью повторил свои прежние показания.

И вот он, главный вопрос, ради которого и устроена очная ставка.

— Расскажите, Фишер, в присутствии Гертруды Ламердинг, каким образом вы засняли фильм... кадры, которые могли скомпрометировать