«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов

же, ссылается на вашу с ним встречу, настаивает, требует ареста Чарустина, жалуется, что мы инертны... Желчь? Собрал заявления у тех, кто был в поездке с Чарустиным, пробил, буквально прокричал своей луженой глоткой освобождение от работы Чарустина. Идея разоблачения стала просто навязчивой идеей. Мы даже поинтересовались — не состоит ли он на учете в психиатрической лечебнице. Не состоит. В чем дело?

На этот вопрос я не мог ответить. Мне тоже был непонятен Баландин. Излишняя подозрительность? Так нет же. Излишняя подозрительность утомительна, и она проявилась бы раньше. Ранее таких заскоков у Баландина никто не отмечал. Личные счеты? Что-то там с диссертацией, с аспирантурой. Но это было так давно... Объективно его действия чем-то напоминают действия Фишера. Но тот — наш враг, а клевета — одна из форм борьбы против нас. А чего же хочет Баландин, чего он добивается?

— Баландин настойчиво просил приема — продолжал Юрий Александрович. — Мне пришлось с ним встретиться...

У нас к этому времени разобрались в истории с диссертацией и в истоках неистовства Баландина.

Чарустин в своей диссертации резко разошелся с выводами своего профессора по некоторым техническим вопросам — по существу, разрушил теорию профессора. Тот не внял выводам своего аспиранта и «зарезал» его диссертацию. Чарустину пришлось уйти из аспирантуры. Баландин был учеником того же профессора, его выдвиженцем, его приверженцем.

Неужели расхождения в технических теориях могли привести Баландина к разоблачительной горячке?

Я выехал в Энск.

Надо было кончать дело с расследованием причин катастрофы.

Встреча Баландина и Осипова в ресторане перед визитом Осипова к следователю в прокуратуру. Не в этой ли встрече и окончательный ответ на вопрос?

Осипов. Еще один человек, еще одна биография, еще один характер. Он вошел ко мне в кабинет, сел и замер в ожидании. Его темные глаза смотрели с тревогой, он был бледен, но минутами на его лице проступали красные пятна. Волновался. И сильно волновался. Боится. Я это сразу понял — по походке, по взгляду, по нервному напряжению. Чего же ему бояться?

Ему тридцать три года. Стало быть, сознательная жизнь умещается в каких-то пятнадцать лет. Институт, работа в разведывательных геологических партиях. Какой у него рабочий стаж?

Я заглянул в анкету. Странно. Рабочий стаж всего пять лет. Тридцать три года, а работает только с двадцати восьми лет. Человек кончает институт в двадцать один, в двадцать два года. Что он делал до двадцати восьми лет?

— Почему у вас, Григорий Осипович, такой маленький трудовой стаж? — спросил я его.

— Почему маленький? — с обидой переспросил он меня. — Я сразу же после института пошел на работу.

— Сколько вам было лет, когда кончили институт?

— Двадцать восемь...

— У вас был перерыв в учебе?

— Много перерывов. Болел...

— Когда вы поступили в институт?

— Сразу, как кончил школу.

— Вам было?..

— Мне было семнадцать лет...

— Одиннадцать лет учились в одном институте?

— Одиннадцать лет... Я же болел. Это разве относится к делу?

— Не относится! — ответил я ему. — Просто любопытная история... Если бы вы еще работали...

— Нет, я не работал. Я учился, когда мне позволяло здоровье.

— Что же у вас со здоровьем?

— Переутомление... Мозговое что-то, нервное...

— Возможно, возможно...

Он не производил впечатления больного, но впечатление в таких случаях может быть и обманчиво. Я пометил себе: запросить справку у врача.

— Григорий Осипович! Нас интересует всего лишь один вопрос. С вами беседовали в прокуратуре, состоялась даже очная ставка. Дело, как известно, передано нам. Была докладная?

Дрогнули веки, он поднял на меня темные глаза. В них метался страх.

Минута, другая молчания. Он лихорадочно ищет в каких-то мной оброненных словах, в жестах моих: что нам известно? Что?

Едва внятно он произносит:

— Не было докладной... Я не хочу, чтобы у меня были тайны от Комитета государственной безопасности.

— Не имеет смысла иметь от нас тайны. Зачем же вы дали эти показания в прокуратуре?

— Испугался... Я не понял, что там произошло на нефтепроводе. Баландин мне пригрозил расстрелом...

— Вам? За что же?

— Дескать, все будет приписано мне, Чарустин большой начальник, его отведут от ответственности...

— А где происходил разговор?

— В номере.

— Рассказывайте все.

Осипов попытался что-то сказать, но поперхнулся. Слова не выдавливались. Человек любит выглядеть перед другими красиво, а здесь надо признаваться в вещах некрасивых.

— Вы же все знаете... — произнес едва слышно Осипов.

— Я хочу, чтобы вы до дна испили чашу, что сами себе налили. Говорите!

— Баландин сказал мне, чтобы я дал эти показания...

— Сказал?

— Он продиктовал мне докладную... Заставил выучить ее наизусть.

— Докладная цела? Шпаргалка, вернее.

— Она у него... Он говорил мне, что Чарустин негодяй, что его очень трудно разоблачить, что я помогу большому делу...

Я протянул лист бумаги Осипову и предложил ему написать показания.

Когда Осипов подписал свои показания, я молча отметил ему пропуск и указал рукой на дверь.

Осипов встал, нетвердой походкой пошел к выходу.

У двери остановился.

— Что мне теперь делать, товарищ следователь?

— Это дело вашей совести! Я бы советовал вам пойти в партийные органы и все рассказать.

Пока я ездил в ГДР, Марченко создал экспертную комиссию из авторитетных специалистов. Специалисты провели обследование места взрыва. Были проведены раскопки. Вскрылась следующая картина: нефтепровод лег не на подземный переход, а на выложенную из камня водопроводную трубу, акведук, протянутый в монастырь от обильного подземного источника.

Время, грунтовые воды подточили и ослабили кладку. А когда прошлись тяжелые машины над подземной кладкой, камни поползли, труба зависла и, не выдержав нагрузки, лопнула. Устремившаяся в разрыв трубы нефть сначала заполнила подземные пустоты, затем просочилась сквозь песок на поверхность — вспыхнул пожар.

Кто же виноват во всем этом?

Геологическая разведка?

Несомненно, добросовестное исследование грунта должно было бы привести к открытию подземных провалов. Их не ожидали и просмотрели... Отвечать геологам и, в первую голову, Осипову. Но это уже не наша забота. Это все опять уйдет в прокуратуру. Чарустин в катастрофе невиновен...

18

Вернувшись в Москву, я пригласил на допрос Баландина.

Марченко с нескрываемым сочувствием смотрел на меня, пока я объяснялся с Баландиным по телефону.

— Над чем смеешься? — спросил я Марченко, положив на рычаг трубку.

— Не смеюсь, а сочувствую... Тяжелое предстоит объяснение!

— Не вижу ничего тяжелого.