Умереть трижды - Наталья Александровна Веселова

прогуляться вдоль их дома. Что гнало ее? Не могла же она рассчитывать познакомиться с ним ближе и влюбить его в себя? Смешно было бы и предполагать такое! Но вот просто пройти мимо и знать, что он там… Что в этом такого страшного… У одного из подъездов сидела одинокая собака, черная с белым, охотничья… Рики? Дальше Женя не думала. Уже потом она осознала, зачем сделала это, а в тот странный момент ее вело ранее неизвестное, смутное чувство, заставлявшее мучительно пульсировать кровь в затылке. Она храбро шагнула к псу и твердой рукой взяла его за ошейник. Он ничуть не испугался и не пытался огрызнуться – видно, был любим, как человек, и от людей не ждал несправедливости. Он только посмотрел с безграничным удивлением – и покорно поднялся. «Рики, Рики… Хороший пес… – успокаивающе прошептала над ним Женя, а потом тихонько потянула в сторону угла: – Пошли, Рики, пошли…». Пес упирался молча и ехал за ней на хвосте, Женя так же тихо и упорно волокла его за собой по припорошенной тропинке, а когда завернули за угол, чувствительно пнула под шерстистое брюхо: «А ну, пошел!» – к тому моменту она уже поняла, для чего он ей был нужен.

Глава 4

Как часто Игнат впоследствии думал: не надень он тогда теплый пуховик… Всего лишь отправься он гулять с собакой в обычной куртке, в которой всегда ходил… И не было бы всего этого… Может, и Маша осталась бы жива… Страшное дело. Просто куртка. Куртка, в которой остались сигареты. Но ведь у нас и волосы на голове все сочтены…

Игнат сбился со счета – сколько раз пытался бросить курить, понимая, что и противно, и нездорово, и грешно, – а как только поднималась у Маши температура на четыре деления больше, чем нужно – от чего угодно, хоть от насморка, – и рука сама тянулась к карману. Дома он, конечно, себе такого бесчинства не позволял, даже когда Маша была в больнице на лечении или обследовании, – всегда выскакивал в подъезд, никакого мороза не страшась. И еще была у него отрада – ночные прогулки с Рики по пустынному бульвару, когда пес ошалело нарезал круги по белой целине, а хозяин задумчиво брел с сигаретой по дорожке, подняв капюшон и время от времени запуская в ночь длинную палку – собачье счастье. Без сигареты такой прогулки Игнат не мыслил и поэтому, уже выйдя из подъезда с собакой в тот проклятый во всех отношениях вечер и обнаружив, что заветная пачка осталась в дневной, не такой теплой куртке, он привычно бросил Рики: «Сидеть!», а сам поскакал по лестнице на четвертый этаж. Думал просто засунуть руку в карман висящей куртки – и тут же сорваться обратно, как вдруг услышал полусонный Машин голос из ее комнаты. Пришлось снять ботинки – иначе Ариадна бы не простила – и отправляться на зов. Таких ночных зовов он всегда инстинктивно боялся, да и какой родитель на его месте не холодел бы каждый раз, слыша, как в ночи кричит его больной раком ребенок. Но оказалось, что у Маши просто сбился пододеяльник, и, со сна неумело поправляя, она его только больше запутала, поэтому минуты четыре, все время помня о замерзающем внизу Рики, Игнат посвятил перетряхиванию одеяла – а потом, естественно, зашнуровывал ботинки, чтоб им провалиться… Когда, наконец, спустился, собаки у подъезда не было…

Маша любила Рики болезненно, гораздо больше, чем самые ласковые дети обычно любят своих питомцев: она, относилась к нему, наверное, примерно так, как фанатичная мать к единственному ребенку. Этого, конечно, тоже нельзя было допускать. Это, конечно, тоже была его очередная педагогическая и духовная ошибка. Ариадна – та вообще пса лишь терпела и все время твердила – со слов о.Сергия, конечно, – что собака животное нечистое, в помещение с иконами допускаться не должна, а уж привязываться к ней, как к человеку, – грех чуть ли не смертный. «Здесь укусит маленькая собачка, а там – большая», – с удовольствием цитировала она кого-то из блаженных стариц, но, скорей всего, просто с самого детства боялась зубов собак и когтей кошек. Но что, кроме своего занудливого общества, они на деле могли предложить совершенно одинокой девочке? Подруг у нее не могло быть в принципе: где бы их взять, находясь на домашнем обучении, а за пределы дома выходя только в медицинские учреждения и в храм, за руку с любящей, но строгой тетей? Книги? Это, конечно, прекрасно, но долго читать Маша не могла – серьезно уставала, поэтому едва-едва осиливала школьную программу, а сверх нее воспринимала только стихи и слушала читаемое тетей вслух Евангелие. Телевизор, компьютер? Ну, это уж извините, считала Ариадна и контролировала общение племянницы с дьявольскими изобретениями лично и безжалостно. Церковные службы, после которых, чтобы восстановить силы, ребенок спал сутки напролет? Это необходимо, понимал Игнат, но душевного общения не заменит. Ариадна пыталась неуклюже утешать взрослеющую девочку, не замечая, что ранит этим ее еще глубже: «Ты никогда не бываешь одна. Верующий человек не знает, что такое одиночество, потому что он всегда пребывает в общении с Богом». Ага, только еще бы научила ее этому последнему, а раньше сама бы научилась… Вот и осталась Маше для души только ее заповедная тетрадка с собственными стихами, в которую однажды, без разрешения, естественно, невинно сунулась тетя, после чего ночью с перекошенным лицом примчалась в комнату брата и прыгающими губами зачитала:

Любое дерево милее Петербурга.

Я вижу сон, и этот сон глубок:

Шоссе на Лугу, средь березок дурка,

Где простыни грубее, чем сапог,

Где люди умирают без причастья,

Где женщины кричат не о своем,

Где очень мало надобно для счастья –

Сирень в окне, да русский окоем;

Где глинистое дно сильнее света,

Где бабочки смешны и тяжелы…

А за решеткой медленное лето,

И викинги садятся за столы.

– Нет, ты понимаешь, кто это ей нашептал?! – шепотом визжала она. – Тебе ясно, что надо везти ее на отчитку?! Потому что такое ребенку может надиктовать только… сам знаешь кто! Что ты сидишь, как истукан?! Ты отец или кто?! Ты помнишь, что сталось с Никой Турбиной[1]?! Ты того же хочешь для своей дочери?!