По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

человечное? устоявшееся? – она не могла найти нужного слова – как будто они вели свой разговор последние пятьдесят лет… Все увлеченно разговаривали. У них была важная задача: добавить очередную фразу к повествованию, которое должно было вот-вот закончиться, или находилось в середине, или только собиралось начаться.

Однако Тони Эштон стоял в одиночестве, не имея возможности прибавить к этому повествованию ни слова. Поэтому Китти подошла к нему.

– Вы давно видели Эдварда? – спросил он ее, как обычно.

– Нет, сегодня, – сказала Китти. – Я обедала с ним. Мы погуляли в парке… – Она замолчала. Они гуляли в парке. Там пел дрозд, и они остановились послушать. «Умный дрозд поет свою песню дважды…»[133] – сказал он. «Правда?» – невинно спросила она. А это была цитата.

Она почувствовала себя глупой. Оксфорд всегда заставлял ее чувствовать себя глупой. Она питала к Оксфорду неприязнь, однако Эдварда уважала, и Тони тоже, подумала она, глядя на него. На вид – сноб, внутри – ученый… У них есть принципы… Впрочем, пора было вернуться к настоящему.

Она хотела поговорить с какой-нибудь умной женщиной – миссис Эйзлэби или Маргарет Мэррабл. Но обе были заняты, обе весьма энергично нанизывали фразы. Повисла пауза. Я плохая хозяйка, подумала Китти. Такие запинки происходили на ее приемах всегда. Так, Энн. Ее сейчас займет знакомый ей молодой человек. Однако Китти подозвала ее. Энн подошла – сразу же и покорно.

– Идемте, я вас представлю мистеру Эштону, сказала Китти. – Он читал лекции в Мортимер-Хаузе, – объяснила она. – Лекции о…. – Она заколебалась.

– О Малларме, – сказал Тони, издав скрипучий звук, как будто ему сдавили горло.

Китти обернулась. К ней подошел Мартин.

– Блистательный прием, леди Лассуэйд, – сказал он со своей всегдашней надоедливой иронией.

– Этот? Ерунда, – резко ответила Китти. Это вообще был не прием. Ее приемы никогда не бывали блистательными. Мартин, как обычно, пытался поддразнить ее. Она опустила взгляд и увидела его поношенные туфли. – Иди сюда, поговори со мной, – сказала Китти, почувствовав возвращение старинных родственных чувств.

Она с приятным удивлением заметила, что он слегка раскраснелся. Немного, как говорили няни, «воображает». Сколько еще «приемов» понадобится, думала она, чтобы превратить ее насмешливого, бескомпромиссного кузена в покорного члена общества?

– Давай сядем и как следует поговорим, – сказала она, опускаясь на небольшой диванчик. Он сел рядом. – Расскажи, что поделывает Нелл? – спросила Китти.

– Передает тебе привет. Она велела сказать, что очень хотела тебя увидеть.

– Что же она не пришла? – удивилась Китти. Она чувствовала себя уязвленной и ничего не могла поделать.

– Не нашла подходящую заколку, – сказал Мартин со смешком, глядя на свои туфли. Китти тоже посмотрела на них. – Мои туфли, как видишь, не столь важны. Но ведь я мужчина.

– Это такая чепуха… – начала Китти. – Какая разница…

Однако смотрела она уже за Мартина, на группы великолепно одетых женщин; потом – на картину.

– Твой портрет над камином – жуткая мазня, – сказал Мартин, глядя на рыжеволосую девушку. – Кто его писал?

– Я забыла… Не будем туда смотреть, – ответила Китти. – Давай говорить… – Она осеклась.

Мартин обвел комнату взглядом. Она была полна людей; на маленьких столиках стояли фотографии, на изящных горках – вазы с цветами; стены были отделаны желтой парчой. Китти почувствовала, что он осуждает и гостиную, и ее саму.

– Мне все время хочется взять нож и содрать все это, – сказала Китти. Но что толку? – подумала она про себя. Если она уберет какую-нибудь картину, ее муж скажет: «А где дядя Билл на лошади?» – и придется вешать обратно. – Похоже на гостиницу, да?

– На вокзал, – сказал Мартин. Он сам не знал, зачем ему хочется уколоть ее; но ему хотелось, в этом сомнений не было.

– Я все удивляюсь, – он понизил голос, – зачем выставлять такие картины, – он кивнул на портрет, – если у тебя есть Гейнсборо…

– И зачем, – Китти тоже понизила голос, передразнивая его интонацию, в которой слышалась и издевка, и добродушный юмор, – приходить и есть их еду, если презираешь их?

– Вовсе нет! Ничуть! – воскликнул он. – Я получаю огромное удовольствие. Мне приятно тебя видеть, Китти. – Это была правда, Китти всегда была ему по душе. – Ты не забыла бедных родственников. Очень любезно с твоей стороны.

– Это они забыли меня, – сказала Китти.

– А, Элинор. Старая чудачка.

– Это все так… – начала Китти. Но тут она заметила какую-то неправильность в расположении гостей и не договорила. – Ты должен побеседовать с миссис Трейер, – сказала она, вставая.

Зачем я это делаю? – думала Китти, ведя за собой Мартина. Он хотел поговорить с ней, ему нечего было сказать гарпии азиатского вида с фазаньим пером на затылке. Но, если пьешь доброе вино благородной графини, кланяясь, сказал себе Мартин, надо развлекать и ее менее приятных гостей. Он повел даму к дивану.

Китти подошла к камину и ударила кочергой по углям, от чего в дымоход полетел сноп искр. Она была раздражена, ее терзало беспокойство: если они задержатся еще надолго, она опоздает на поезд. Украдкой она приметила, что стрелки часов приблизились к одиннадцати. Гости скоро должны были разойтись, ее прием был лишь прелюдией к другому приему. Но они все говорили и говорили, как будто вообще не собирались уходить. Она посмотрела на группы, казавшиеся незыблемыми. Затем часы исторгли из себя серию капризных ударчиков. На последнем открылась дверь, и вошел Пристли. Глядя непроницаемыми глазами дворецкого и скрючив указательный палец, он вызвал Энн Хильер.

– Это мама меня зовет, – сказала Энн и порхнула через гостиную.

– Она отвезет вас? – спросила Китти. Зачем? – подумала она, глядя на миловидное личико, на котором не было ни следа ни мысли, ни характера; оно напоминало лист бумаги, на котором не написано ничего, кроме юности. Китти взяла ее за руку. – Вам обязательно уходить?

– Боюсь, что да, – сказала Энн, освобождая руку.

Гости зашевелились и начали вставать, похожие на потревоженных белокрылых чаек.

– Поедете с нами? – Мартин услышал, как Энн обратилась к молодому человеку, по чьим волосам как будто прошлись граблями. Проходя мимо Мартина, который стоял, протянув вперед руку, Энн едва кивнула ему, точно его образ уже стерся из ее памяти. Он был обескуражен. Его чувства оказались непропорциональны объекту. Он ощущал сильное желание поехать с ними куда угодно. Но его не пригласили. А Эштона пригласили, и он прошествовал за ними.

Подхалим! – подумал Мартин с обидой, которая удивила его самого. На мгновение он почувствовал странную ревность. Похоже было, что все «двинулись дальше». Остались только старички, – а, нет, величественный тоже собрался на выход. Лишь старуха ковыляла по гостиной, держась за Лассуэйда. Она хотела уточнить что-то