Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

между ними и не дают им сомкнуть руки. Где-то на самом горизонте из-за чёрно-свинцовых туч виден краешек восходящего солнца, и Галим знает, что скоро оно одолеет драконов тьмы и озарит весь мир…

10

Каждый день в городе появлялись новые сообщения! «На Волге лёд тронулся», «На Волге ледоход», «На Волге полный ледоход».

По ночам держались холода, но в полдень земля исходила паром. По пригретым холмам брызнуло первыми подснежниками. Мутная талая вода ринулась в овражки. Разгалдевшись, как галки на закате, детвора приспособила под самодельные плотики всё, что было можно, даже сорванные с петель калитки пошли в ход, – только бы нестись вольным корабликам по весело голубеющему разливу.

В воскресенье девушки потащили Хафиза, Наиля и Галима на Волгу. Выйдя из берегов, воды властно захватывали пространство. Лишь кое-где подымались незатопленные островки с голыми кустами тальника, а в вышине кружились отощавшие грачи.

Молодые люди с непокрытыми головами стояли на высоком пригорке. Мягкий ветер шевелил пряди волос, словно пёрышком касался щёк.

Могучая, стремительная, всегда молодая наша Волга! Нескончаемо проносились, сшибались с гулким треском зелёно-голубые от солнца льдины, величиной с хороший деревенский дом.

На дальнем крутом юру, в дымке весеннего света, синел сосновый бор.

– Какой простор, как хорошо! – первым нарушил Наиль то состояние счастливого безмолвия, в котором, не стесняясь друг друга, замерли эти юноши и девушки, охваченные чувством внутренней связанности со всей молодеющей землёй.

– Так бы жизнь прожить… в неудержимом движении, смывая любые препятствия, – вырвалось у Хафиза, не отрывавшего глаз от обширного, точно море, половодья.

Галим и Мунира держались так, чтобы никто не подумал, что в эти минуты величественного ледохода они заняты друг другом. И чем усерднее старались они скрыть это не только от других, но и от самих себя, тем яснее было остальным, что Галим и Мунира тяготятся своей ссорой и что не стоит мешать им помириться.

Получилось как бы само собой, что Наиль с Хаджар и Хафиз с Лялей тихо разошлись в разные стороны.

Галим с Мунирой и не заметили, как остались вдвоём. После всех размолвок, что произошли между ними, они впервые оказались лицом к лицу. У каждого сердца своя боль. Мунира не могла забыть его оскорбительной самонадеянности, Галиму трудно было простить ей Кашифа.

Хотя чувство звало к примирению, но юношески настороженное самолюбие мешало сделать первый шаг.

Мунира, заметив на несущейся льдине прилаженное каким-то шутником огородное чучело в чёрной шляпе, невольно рассмеялась.

У Галима вдруг вспыхнули скулы.

– Это двойник того самого «салам-турхана», что с некоторого времени зачастил в ваш дом.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Муниры.

– А ты что же, следишь за Кашифом? – спросила она.

Галим видел, как задрожали у неё уголки губ и крылья тонкого прямого носа, но он шёл напрямик:

– Нет, конечно. Просто я видел, что он опередил меня в тот вечер, когда ты попросила меня помочь по математике. Ты стояла у окна с книжкой в руках и потом пошла ему навстречу…

Огонёк недовольства в карих глазах Муниры смягчился.

– Значит, ты всё-таки приходил тогда?

И Мунира кончиками пальцев едва коснулась его руки, но Галиму мгновенно передалась искренность этого движения.

– Приходил, – сказал он, потупив глаза.

– Почему же не зашёл? А я ждала, ждала тебя.

– Так ведь к тебе Кашиф…

– А что Кашиф? Я его не звала и не сочла бы невежливым сказать, что он мешает нам работать.

В словах и в голосе Муниры прозвучала такая милая естественность, что обиды у Галима как не бывало. Легко и весело полились слова, захотелось движения, и он предложил Мунире вернуться трамваем в город, – там они покатаются на лодке по Кабану.

Трамвай мчался по пригороду Казани со смешным названием Бишбалта, что означает «пять топоров», потом по дамбе, которая соединяет слободу с городом. По обе стороны дамбы плескалась чистая волжская вода, проникшая сюда из реки Казанки.

Сойдя с трамвая, Галим и Мунира пошли вдоль Булака, широкого канала, прорытого ещё в петровские времена, и наконец добрались до берега озера Кабан, где на цепи качалась лодка. Галим засвистел. Мгновенно откуда-то – Мунире показалось, из подворотни – вынырнул мальчик с бритой головой.

– Мухтар, вынеси скоренько вёсла, – сказал ему Галим.

Мальчик исчез. Не прошло и минуты, как он появился с двумя самодельными вёслами на плечах.

– Смотри греби осторожно, я сегодня что-то боюсь воды, – сказала Мунира.

Галим обнадёживающе улыбнулся.

Мухтар оттолкнул лодку от берега. Галим сильными взмахами погнал её на середину озера, полного в эту пору вешней воды из Казанки и Булака.

Мунира не бралась за руль. Она опустила руку за борт, полощась пальцами в воде, как это любят делать дети. Огромное озеро меняло на глазах свою окраску – убывали голубовато-розовые тона заката, на них плотно ложился холодный графит, а другая половина Кабана уже отливала тусклым свинцом.

Подгоняемые весенним ветром, неторопливо плыли облака.

Галим повернул лодку, и перед Мунирой раскинулась верхняя часть Казани. Она как бы состояла из двух ярусов. Первый ярус начинался от самого берега озера, а второй – за улицами Свердлова и Баумана и поднимался по склону всё выше и выше. Новый, ещё в лесах, финансово-экономический институт на горном выступе как будто висел над городом. Левее виднелись окна верхних этажей университета, в двери которого когда-то юным студентом входил великий Ленин. Ещё левее, над крышами многочисленных домов, высились древние башни Кремля.

С детства знакомый пейзаж родного города! Но в этот тихий и прозрачный весенний вечер Казань была похожа на далёкий южный город, мирно покоящийся у синего моря.

– Я заметила, что, когда живёшь в городе изо дня в день, – негромко заговорила Мунира, – перестаёшь замечать его красоту. Мне иногда кажется, что красивые города где-то далеко, на солнечном юге, там, где я не бывала. Неужели, Галим, со стороны можно сильнее почувствовать красоту Казани?

– Я этого не думаю. Мне кажется… воспринять красоту… – Галим на секунду запнулся, – словом, дело не в том, откуда смотреть, а в том, чтобы у человека была любовь к красоте.

– Да, да, говоря философски, – слегка передразнила его лекторский тон Мунира и неудержимо рассмеялась.

– Напрасно ты иронизируешь… – начал было он.

– Ну не сердись…

– Больше не спорю, не спорю, Мунира.

У Ботанического сада лодка поплыла под узкими устоями моста.

– Как бы не перевернуться, – опасливо посмотрела на быстрину Мунира.

А Галим будто нарочно всё сильнее налегал на вёсла. Но и это не дало исхода бурлящей в нём радости. Тогда он запел, подражая модному тенору: