Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Я тонула в быстрой речке —

Руку протянул дружок…

Ты живёшь в моём сердечке,

Точно в цветнике цветок…

Возвращались уже в темноте. Откуда-то с берега доносились звуки гармоники. На Кабане мерцала лунная дорожка, Галим держал по ней лодку.

Мунира любила первые июньские дни. Выедешь за город – от утренней и до вечерней зари всё поёт и ликует. Во ржи судачат перепела, где-то застенчиво щебечут воробьи. Вдоль Казанки луга пестреют душистыми фиалками, одуванчиками в пуху, болотными травами. Пчёлы одна перед другой торопятся собрать мёд с цветов. Уже показались в берёзовой роще белоснежные цветы земляники. Заливаются, свищут, щёлкают соловьи. Из Ботанического сада доносится отрывистое кукованье, сердито скрипят коростели в болотах Адмиралтейской слободы.

11

Но в этом году Мунира и не заметила начала июня. С утра – школа. После уроков, не задерживаясь, она спешила домой, убирала квартиру, готовила обед и снова садилась за книги. Предстояла серьёзная проверка знаний за всю десятилетку.

И только поздно вечером, когда мать возвращалась из райкома, они за чашкой чая делились своими новостями, которых у Суфии-ханум было, конечно, гораздо больше, чем у дочери.

«Позавидуешь, сколько людей знает и видит мама. Наверное, самая трудная и вместе с тем самая увлекательная наука в мире – это наука о людях. В каждом человеке есть что-то неповторимое, особое, только ему присущее. Хорошо бы быть партийным работником», – думала Мунира, жадно расспрашивая Суфию-ханум.

Недавно в газете она читала об отце Галима, сменном мастере Рахиме-абзы Урманове.

– Не пойму, мама: что же он сделал такого замечательного?

– Видишь, партия всегда помогает людям, которые смотрят вперёд и болеют за общее дело. Я была в цехе Рахима-абзы; у него чистота и порядок – душа радуется. Этот старый мастер не побоялся даже испортить отношения с начальством и первым поднял на заводе вопрос о том, что мастера надо освободить от беготни по любому поводу. Каков мастер, таков и цех, говорят рабочие.

И это правильно. Мастер следит за дисциплиной, за техническим процессом… Понимаешь?

А Муниру интересовало уже другое:

– Мама, а как те заводские мечтатели, которые хотят изобрести самоходный комбайн?

– А, – отозвалась Суфия-ханум, – Николай Егоров и Ильяс Акбулатов? Настойчивые ребята, работают и, я думаю, добьются успеха.

– Знаешь, мама, Николай – старший брат Нади Егоровой из двадцать второй школы.

– Тоже мечтательница? – улыбаясь одними губами, спросила Суфия-ханум.

– Наверно, раз она больше других дружит с Лялей Халидовой. Она собирается поступить в институт физической культуры, – сказала Мунира.

В субботу Суфия-ханум совершенно неожиданно пришла домой гораздо раньше обычного. Обнимая дочь, она возбуждённо воскликнула:

– Мунира моя, какая радость! Звонил папа…

– Папа? Откуда?

– Из Москвы. В восемь вечера будет здесь. Надо приготовиться к встрече и успеть на аэродром.

– Папа уже летит на самолёте! – не верила своим ушам Мунира. – Какое счастье!

Суфия-ханум быстро переоделась, накинула белый передник. Мунира, собрав в охапку книги и бросив их в угол дивана, засуетилась.

– Мама, поставь, пожалуйста, утюг, я сама буду гладить папину пижаму.

– А чем же мы его угостим? – забеспокоилась Суфия-ханум. – Он ведь любит горячие перемячи[12] с катыком.

– А у нас нет катыка…

На лице Муниры было столько огорчения, что Суфия-ханум не могла удержать радостного смеха.

– Я купила целую банку.

– Какая ты у меня догадливая! Дай я тебя поцелую.

В половине восьмого за ними пришла райкомовская машина, и они помчались на аэродром.

В просторном зале ожидания было несколько человек. За стеклянной перегородкой сидел дежурный.

– Скажите, пожалуйста, самолёт не опаздывает? – спросила Мунира.

– Самолёт не казанский трамвай, он не может опоздать, – сказал дежурный с простодушной усмешкой.

До прибытия самолёта оставалось несколько минут. Суфия-ханум и Мунира вышли на площадку. Долгий июньский день ещё не кончился. Дул свежий ветерок, пахло бензином и полынью.

Наконец показался самолёт. Сделав круг над аэродромом, он пошёл на посадку. Суфия-ханум и Мунира не отрывали от него глаз.

Из кабины вышла какая-то женщина, за ней мужчина в штатском и только третьим – Ильдарский. Высокая, статная фигура в военной форме, открытое обветренное лицо, смелый взгляд и широкий с вмятинкой подбородок были так близки, так дороги Суфии-ханум, что она тут же забыла всю горечь долгой разлуки.

– Мансур… – прошептала она ему одному слышным голосом, – милый, как мы тебя ждали!

Дорогой, в машине, все трое говорили разом, и больше всех, конечно, Мунира.

– Постой, Мунира, – улыбнулась Суфия-ханум, – не выкладывай папе все свои новости сразу. Пусть и для дома что-нибудь останется.

Мансур Хакимович не сводил счастливых глаз с дочери. За те два года, что он не видел её, Мунира изменилась неузнаваемо. Перед ним вставало далёкое прошлое: восемнадцатилетняя порывистая Суфия и он сам в годы кипучей молодости…

– Пусть говорит, Суфия, пусть.

Улыбаясь и любовно посматривая на жену, он гладил руку дочери.

Когда через полчаса Мансур Хакимович появился на пороге кухни в тёмно-синей пижаме, Мунира чуть не уронила вилку, которой доставала из кипящего на сковородке масла перемячи. Перед ней уже стоял не тот чуточку суровый и официальный с виду подполковник, которого они встретили на аэродроме, а её очень домашний, очень родной папа.

– Что, иль отца не узнала, Мунира?

– Если бы ты знал, папочка, как тебя сразу изменила эта пижама… – ласкалась девушка к отцу. И вдруг спохватилась: – Ой, мои перемячи, наверно, подгорели!..

Чай пили долго. Отец с удовольствием ел свои любимые пироги, обмакивая их в катык, похваливая дочь. Суфия-ханум радовалась, что наконец-то в сборе их маленькая дружная семья.

Ильдарский встал, распахнул окна, выходившие на озеро.

– Помнишь, Мунира, строки Тукая?

И он на память прочёл известные строки поэта:

Говорю среди татар: молодёжь, настал твой час!

Ты – наука, ты – прогресс, ты – насилья смелый враг,

Признак ясного ума – жаркий блеск пытливых глаз!

Я приветствую друзей и предсказываю так:

Будет не один из вас в море жизни водолаз.

Тучи тёмные уйдут, хлынет благотворный дождь,

Землю оживит добро, в юном сердце зародясь,

И шумящая вода горы освежит не раз.

Гром свободы прогремит, потрясая мир, для вас.

И святой кинжал борьбы засверкает, как алмаз!

– Ты не только Тукая, и Такташа когда-то хорошо знал, – говорит Суфия-ханум, став рядом с мужем у окна. – Помню, как ты декламировал его «Мукамая».

– Да, было дело… Признаться, стал забывать. Пожалуйста, достань мне, Суфия, сборник Тукая и Такташа. А сейчас сыграй-ка, дочка,