Дикие сыщики - Роберто Боланьо

и дыханье, и душу), даже чтоб спрашивать, как там другой, хорошо ли ему, и единственное, чего я хотел, это заснуть, прижав к себе Марию. Но она поднялась, заставила меня одеться и повела меня в ванную основного дома. Только выйдя во дворик, я заметил, что уже рассвело. Первый раз за ночь я ясно разглядел свою любимую. Она была в белой ночной рубашке, расшитой цветочками на рукавах, волосы собраны сзади то ли ленточкой, то ли плетёным кожаным шнурком.

Я думал, сразу как вытерся полотенцем, позвонить домой, но Мария сказала, что я там всех перебужу, имеет смысл позвонить попозже.

— А сейчас что? — спросил я.

— А сейчас спать, — сказала Мария, увлекая меня за пояс.

Сюрпризы этого дня или ночи ещё не закончились.

Свернувшись в комок, в уголке флигеля спали Барриос с американкой, оба храпели, вот бы, подумал я, их разбудить звонким чмоканьем.

19 ноября

Завтракали все вместе. Квим Фонт, сеньора Фонт, Мария с Анхеликой, Хорхито Фонт, Барриос, Барбара Паттерсон и я. На завтрак давали яичницу с ветчиной, хлеб, джем манговый и клубничный, масло, паштет из красной рыбы и кофе. Хорхито выпил стакан молока. Сеньора Фонт (увидев меня с утра, она чмокнула меня в щёку!) приготовила, как она сказала, блинчики, только на блинчики это не очень походило. Остальное приготовила домработница (не помню, как её зовут, а может, мне не сказали, теперь очень стыдно), посуду мыли мы с Барриосом.

Когда Квим ушёл на работу, а сеньора Фонт стала планировать рабочий день (как она мне сказала, она пишет для недавно созданного журнала, посвященного проблемам семьи), я наконец-то решился позвонить домой. Я застал только тётю Мартиту, которая сначала принялась орать как безумная, а потом плакать. Выслушав отрывочный пересказ, чем они занимались всю ночь («Что ты делаешь с дядей!»), перемежаемый воззваниями к Божьей Матери, к моей ответственности и угрозами страшного наказания, которое наверняка сейчас обдумывает дядя (это последнее сообщалось с нотой скорее заговорщического сочувствия, чем обвинения), я получил наконец возможность сказать, что у меня всё в порядке, я провёл ночь у друзей и вернусь только вечером, так как отсюда, не заходя домой, я направляюсь в университет. Тётка сказала, что перезвонит дяде на работу, и вырвала из меня обещание всю оставшуюся жизнь звонишь, если я не прихожу домой ночевать. Пару минут я прикидывал, не позвонить ли дяде на работу, но в конце концов решил, что такой уж острой необходимости нет.

Потом повалился в кресло, не зная, что дальше. Передо мной расстилался незанятый день, целиком в моём распоряжении, от остальных отличаясь лишь тем, что я осознавал, что он в моём распоряжении (в другие такие же дни я неприкаянно бродил по мукам университета и своей девственности), но отличие было принципиальным — столько возможностей, а я не знал, чем заняться.

От такого количества пищи — я наглотался как не в себя, пока сеньора Фонт с Барбарой Паттерсон обсуждали музеи и проблемы семьи — меня немножко клонило в сон и одновременно тянуло снова заняться любовью с Марией. (За завтраком я старался на неё не смотреть, а когда всё же смотрел, тщательно изображал чисто братские чувства на случай, если взгляд перехватит отец, — впрочем, ни капли не удивившийся моему утреннему присутствию за семейным столом). Но Мария собралась уходить, собралась уходить и Анхелика, Хорхито Фонт уже ушёл, Барбара Паттерсон отправилась в душ, только Барриос и домработница слонялись по огромной домашней библиотеке, как слоняются немногие спасшиеся от кораблекрушения, и я, чтобы не путаться у них под ногами и из какого-то неопределённого чувства симметрии, не помню, в который уж раз, пересёк двор и расположился во флигельке. Постели стояли неубранные (по-видимому, такими вещами здесь занималась прислуга — домработница, горничная, нака, привычная к делу, как выразился бы Хорхито, — и, вместо того чтобы упасть в моих глазах, Мария в них поднялась ещё выше как вольная сущность, необременённая бытом). Я обозрел поле действий, ещё не успевшее высохнуть, поле чудес, над которым уместней всего было бы зарыдать или вознести хвалу богам, но вместо этого плюхнулся в одну из постелей (как выяснилось позже, Анхелики, не Марии) и заснул.

Я проснулся под градом пинков Панчо Родригеса (кажется, даже ногами, хотя не уверен). Только хорошее воспитание удержало меня от того, чтобы дать ему в морду. Обменявшись приветствиями, мы вышли в патио, я умылся в фонтанчике (доказательство того, что я не совсем ещё проснулся), а Панчо стоял у меня за спиной и безостановочно бормотал.

— Дома никого нет, — говорил он, — я перелез через ограду. А ты что здесь делаешь?

Я сказал, что я ночевал, и на всякий случай (уж больно у Панчо дёргались ноздри) смягчил сообщение тем, что остались и Барриос с Барбарой Паттерсон. Потом мы подёргали дверь в большой дом со двора, через кухню, а также парадную дверь, но всё оказалось наглухо заперто.

— Сейчас нас увидят соседи и вызовут полицию, — сказал я. — Объясняйся потом, что мы не грабители.

— Плевать я хотел на соседей. Иногда бывает невредно разведать, что творится в доме у твоей девушки, — сказал Панчо.

— Ты видел, — сказал я, пропуская заявку Панчо мимо ушей, — ты видел, как пошевелилась вон та занавеска? По-моему, уже вызывают…

— Ты отымел Анхелику, сволочь? — спросил Панчо в упор, бросив рассматривать занавески в окнах соседних домов.

— Да конечно же нет, — успокоил его я.

Не знаю, поверил он или нет, только оба мы ретировались из района Кондеса — перелезли через ограду и пошли прочь.

Пока мы в молчании пересекали парк Эспанья, Паррас, парк Сан-Мартин, Теотиуакан, где в этот час появляются только домохозяйки, прислуга, бомжи, я всё обдумывал слова Марии о любви и особенно о тех любовных страданиях, которые ещё выпадут Панчо. Пока мы дошли до Повстанцев, Панчо полностью оправился и разговаривал о литературе, советовал, что почитать, старался отвлечься от мыслей об Анхелике. Мы повернули на Мансанийо, потом на Агуаскалиентес и пошли на юг по Меделлин, пока не дошли до улицы Тепехи. Там мы остановились у пятиэтажного здания, и Панчо позвал обедать.

Мы поднялись на лифте на последний этаж.

Там, вместо того, чтобы войти в квартиру, мы по лестнице полезли на крышу. Я увидел серое, но блестящее небо, будто после атомного взрыва, проходы, увешанные сушащимся бельём и уставленные бесчисленными горшками с цветами.

Семья Панчо занимала две комнаты на чердаке.

— Временно, — объяснил Панчо. — А там подкопим деньжат и купим дом.

Меня представили маме, донье Панчите, девятнадцатилетнему брату