Дикие сыщики - Роберто Боланьо

class="p1">Когда входили мы с Марией и Анхеликой, дверь была открыта, и с порога мы увидели только братьев Родригесов, по очереди куривших косяк на ступеньке лестницы на второй этаж. Мы поздоровались и присели рядом. Похоже, нас ждали. Потом Панчо с Анхеликой поднялись наверх, а мы остались. Сверху лилась какая-то мракуха — музыка для успокоения нервов с щебетом птиц, кваканьем прочей живности, шумом то ветра, то моря, шагами в песке или в очень высокой траве, и всё это вместе давало чудовищный общий эффект, как заставка к фильму ужасов. Чуть позже подошёл Дивношкурый, чмокнул Марию в щёчку (я отвернулся, рассматривая стену с эстампами женских тел или, может быть, снов), а потом принялся болтать. Не знаю почему, наверное, от смущения, я почувствовал себя лишним (танцор Дивношкурый легко вошёл в общую волну с Марией), ушёл в себя и постепенно задумался обо всех утренних странностях, произошедших сегодня со мной в доме Фонтов.

Сначала всё шло самым естественным образом. Вместе с семейством я сел за стол в ожидании завтрака, сеньора Фонт — само дружелюбие, Хорхито даже не смотрит (ещё не проснулся), домработница поздоровалась как со своим (я явно ей симпатичен), то есть пока всё нормально, настолько нормально, что в какой-то момент я подумал, а не поселиться ли мне на всю жизнь у Марии во флигельке. Но потом появился Квим, и от одного его вида у меня побежали мурашки. Как будто ночью он вовсе не спал, а сейчас только вышел из камеры пыток или игорного дома, где собираются страшные люди, — волосы дыбом, глаза покраснели, небрит, в душе не был, руки чем-то измазаны, вроде бы пятнами йода, а на кончиках пальцев — чернила. Конечно, он даже не поздоровался, хотя я прогнулся в самых сердечных приветствиях. Жена и дочери ухом не повели. По прошествии нескольких минут я тоже перестал обращать внимание. В сравнении с нами со всеми, позавтракал Квим очень скудно: проглотил две чашки чёрного кофе и выкурил смятую сигарету, которую так, из кармана, и вытащил, без пачки, глядел на всех нас вызывающим взором — и в то же время невидящим. После завтрака он поднялся и пригласил меня следовать за ним. Ему, дескать, надо со мной поговорить.

Я взглянул на Марию, взглянул на Анхелику, не увидел на лицах ничего призывающего к неповиновению, и пошёл за ним.

Первый раз я вошёл в кабинет Квима Фонта и удивился его размерам — это была самая маленькая комнатка в доме. Повсюду фотографии и чертежи, прикнопленные к стенам и в беспорядке сваленные на полу. Единственная мебель — чертёжный стол и банкетка, занимающие практически всё пространство. Пахло табаком и потом.

— Проработал почти всю ночь, не мог сомкнуть глаз, — сказал Квим.

— Да? — спросил я с нехорошим предчувствием: ночью, услышав, как я перелезаю через забор, Квим выглянул в единственное крошечное окошко — а там мы с Марией… Ну сейчас мне достанется!

— Да, посмотри на мои руки, — сказал он.

Он вытянул руки на высоте груди. Они довольно-таки сильно дрожали.

— Архитектурный проект? — спросил я искательно, одновременно шаря глазами среди рулонов на столе.

— Нет, — ответил Квим, — для журнала, который готовят в печать.

Не знаю почему, но я сразу подумал (нет, я это знал так верно, будто он сам мне сказал), что речь идёт о журнале висцеральных реалистов.

— Я ещё покажу всем мерзавцам за нападки! — объявил он. — Ещё всем покажу!

Я подошёл к столу и изучил рисунки и схемы, медленно поднимая листочки, наваленные друг на друга одной беспорядочной кучей. Наброски к дизайну журнала представляли собой хаос геометрических фигур, исчирканный случайными буквами и цифрами. Не оставалось сомнений, что бедный сеньор входит в острую стадию заболевания.

— Ну как?

— Очень интересно, — пробормотал я.

— Мы ведь покажем этим мерзавцам, что такое настоящий авангард, а? И это, заметь, ещё стихов нету! А стихи ваши будут вот здесь.

Там, куда он ткнул пальцем, всё было исчерчено строчками якобы текста, в который, как в комиксе, вкраплялись типичные рисуночки: змеи, гранаты, ножи, черепа, скрещенные кости, миниатюрные атомные взрывики. Остальная страница являла тот полный сумбур представлений о графике и о дизайне, который терзал взбаламученную душу Квима Фонта.

— Смотри, это будет эмблема издания.

Змея (может, она улыбалась, но впечатление было такое, что корчится в муках) кусала свой хвост, просто впивалась — и сладко, и больно, — и взгляд её был точно прикован к глазам гипотетического читателя.

— Но ведь пока никто даже не знает, как будет называться журнал! — сказал я.

— Это неважно. Змея мексиканская, к тому же символ бесконечности. Ты читал Ницше, Гарсиа Мадеро? — внезапно спросил он.

Я неловко признался, что нет. Когда я, одну за другой, рассмотрел все странички журнала (их было больше шестидесяти) и уже приготовился уходить, Квим спросил, как идут мои отношения с его дочерью. Я сказал хорошо, с каждым днём, можно сказать, всё лучше, а потом замолчал.

— Родителям бывает очень тяжело, — сказал он. — Особенно в Мехико. Сколько дней ты не ночевал дома?

— Три дня, — сказал я.

— Твоя мать о тебе не волнуется?

— Я им звонил. Они знают, что у меня всё в порядке.

Он окинул меня взглядом с ног до головы.

— Выглядишь ты неважнецки.

Я пожал плечами. Какое-то время мы оба молчали, задумавшись: он барабанил пальцами по столу, я рассматривал планы идеальных домов (реализации которых Квим, наверное, никогда не дождётся), прикреплённые кнопками к стенам.

— Пойдём со мной, — сказал он.

Я пошёл за ним в спальню на втором этаже, раз в пять больше его кабинета.

Он открыл стенной шкаф и достал лёгкий зелёный свитер.

— Примерь, вдруг тебе подойдёт.

Я колебался, но Квим подгонял меня жестами, будто у нас мало времени, надо спешить. Я сбросил рубашку в ногах кровати, огромной кровати, где можно было уложить не только Квима с женой, но и троих их детей, и натянул зелёный свитер. Он подошёл.

— Дарю, — сказал Квим. Потом сунул руку в карман и протянул деньги. — Своди Марию куда-нибудь.

Рука у него тряслась, не только кисть, вся рука, и другая рука, висевшая вдоль тела, тоже тряслась, и лицо содрогалось в таких жутких гримасах, что приходилось смотреть куда угодно в сторону, лишь бы не на него. Я сказал спасибо, но я не могу их взять.

— Это странно, — сказал Квим, — все берут как ни в чём не бывало: дочери, сын, жена, мои люди, — не знаю, о каких «людях» он говорил, за исключением домработницы, я уже прекрасно