Дикие сыщики - Роберто Боланьо

в сторону Долорес. Там вошли в китайское кафе, сели за столик напротив какого-то типа с трупным цветом лица, тот читал газету. Квим осмотрелся по сторонам и на какое-то время исчез в туалете. Лупе проводила его глазами, и на минуту мне показалось, она глядит ему вслед с обожанием, как влюблённая женщина. В этот момент у меня не осталось сомнений, что между ними уже что-то было или вот-вот должно произойти.

Квим вернулся умытый, побрызгав в лицо водой из-под крана, смочив волосы и тщательно вымыв руки. Поскольку вытереться в туалете было нечем, капли сверкали у него на висках.

— Эта забегаловка напомнила мне один ужасный эпизод из моей жизни.

Потом он замолчал. Молчали и мы с Лупе.

— В юности я знал одного немого, — продолжил Квим после некоторого размышления. — А точнее, глухонемого. И этот глухонемой постоянно ошивался у студенческого кафе, куда мы частенько ходили с друзьями, будущими архитекторами, среди них — Перес Камарго, художник, его вы должны знать. Так вот в кафе мы всегда встречали глухонемого, он продавал пеналы, игрушки, карточки с языком глухонемых, то есть всякую мелочь, чтобы добыть себе несколько песо на пропитание. Мы с ним дружили, и иногда он подсаживался за наш столик. Вплоть до того, что некоторые, дурачки, как бы считали его эмблемой наших сборищ, и просто для смеха выучили с карточек кое-какие слова на языке жестов, который используют глухонемые. А может, сам этот глухонемой нас и научил, я уж не помню. И вот однажды вечером вхожу я в китайское кафе вроде этого, но в районе Нарварте, и вдруг — бац! — глухонемой! Не знаю, какого чёрта я там делал, я в этом районе почти никогда не бываю, может, я шёл от девушки, но… я был в плохом состоянии. Видимо, начинался очередной депрессивный период. Было поздно. Забегаловка стояла пустая. Я сел то ли к стойке, то ли за столик у самой двери. Сначала думал, что кроме меня никого в заведении нет, но когда я поднялся в туалет (может, по делу, а может, дать волю уже подступавшим рыданиям), в глубине помещения, переходящего как бы уже в другой зал, я увидел глухонемого. Он тоже сидел один, читал газету и ничего не заметил. Бывают же случаи. Я прошёл, он не заметил, я не подошёл. Вероятно, не хотел напускать на себя весёлость. Но на обратном пути что-то, видимо, изменилось, и я решил поздороваться. Он так же сидел и читал, я тихонько пошевелил стол, чтобы привлечь его внимание. Тогда глухонемой поднял голову (он уж почти задремал за газетой), посмотрел, не узнавая, и сказал: «Простите?»

— О господи, — сказал я, чувствуя, как побежали мурашки.

— То-то и оно, Гарсиа Мадеро, — Квим глядел на меня с пониманием. — Вот и я испугался. По сути, я еле сдержался, чтобы не вылететь пулей из этого незнакомого места.

— Уж не знаю, чего там было пугаться, — сказала Лупе. Квим её проигнорировал.

— Я чуть не вскрикнул от страха, — продолжил он. — Я не выбежал лишь потому, что он меня, по всей видимости, не узнал, а я ещё не расплатился. Но допить кофе я был уже не в состоянии и, едва оказавшись на улице, припустил во весь дух.

— Могу себе представить, — сказал я.

— Как чёрта вживую увидел.

— То есть он нормально разговаривал.

— Абсолютно нормально! Поднял голову и сказал «простите». Даже голос не резкий, не странный, абсолютно нормальный.

— Только вряд ли это был чёрт, — высказалась Лупе. — Всё, конечно, бывает, но в данном случае вряд ли.

— Да причём тут чёрт! Это, Лупе, фигура речи, — заметил Квим.

— А ты как думаешь, кто это был? — спросил я.

— Да чего тут гадать? Стукач из полиции, — сказала Лупе, сияя улыбкой от уха до уха.

— А ты, пожалуй, права, — сказал я.

— Но зачем же втираться в доверие, строя немого? — удивился Квим.

— Глухонемого, — подчеркнули.

— А как же ещё? Вы ж студенты, — добавила Лупе. Квим уставился на Лупе с таким обожанием, будто сей час расцелует.

— Какая ты умница, Лупе!

— Да ладно, хорош издеваться, — сказала та.

— Чёрт возьми, честное слово!

В час ночи мы вышли из китайского кафе и отправились на поиски гостиницы. Часам к двум обнаружили что-то приемлемое на улице Рио де ла Лоса. По дороге мне объяснили, в чём дело. Сутенёр пригрозил убить её, если она днём не будет работать, а будет учиться, как собралась.

— Здорово, Лупе! — обрадовался я. — А чему ты хочешь учиться?

— Современному танцу.

— В той же школе, с Марией?

— Ну да. С Пако Дуарте.

— И что же тебя, так и взяли, без экзаменов, без ничего? Квим взглянул на меня свысока:

— У Лупе тоже есть связи, Гарсиа Мадеро. Влиятельные друзья могут и похлопотать, чтоб безо всяких дурацких экзаменов.

Гостиница называлась «Полумесяц», и вопреки моим ожиданиям Квим Фонт, проинспектировав комнату и с минуту поговорив на регистрации, отпустил Лупе, сказал на прощание «спокойной ночи» и посоветовал ей сидеть там и не высовываться без нужды. Лупе распрощалась с нами в дверях номера. Ты с нами не выходи, — сказал Квим. Пока шли пешком до Реформы, он пояснил, что пришлось сунуть на регистрации, чтоб они не задавали лишних вопросов. — Вот чего я боюсь, — сказал Квим, — так это что за ночь её сутенёр обрыщет все гостиницы.

Я высказался в том роде, что надо сообщить в полицию, должны же они оградить.

— Ага, Гарсиа Мадеро, держи карман шире. По-твоему, этот Альберто работает сам по себе? Да если бы он не отстёгивал той же полиции, своим же дружкам, кто бы позволил ему развести всю эту сеть уличной проституции? Ты разве не знаешь, что полиция этот бизнес и держит?

— Ну это уж слишком сказано, Квим, — возразил я. — Конечно, кто-то получает на лапу за то, что они закрывают глаза, но уж прямо «держит»…

— Запомни раз и навсегда; все проститутки города Мехико, как и все проститутки страны работают на полицейских, — заявил Квим и добавил немного погодя: — Так что тут каждый сам за себя, никто нам не поможет.

На Детях-Героях он поймал такси и заставил меня пообещать, что завтра я зайду к ним, чем раньше, тем лучше.

1 декабря

К Фонтам я не ходил. Весь день трахался с Розарио.

2 декабря

Проходя по Букарели, столкнулся с Хасинто Рекеной.

Купили два куска пиццы у гринго. Пока ели, он рассказал, что Артуро устроил первую чистку в рядах висцеральных реалистов.

Я похолодел. Я спросил, сколько человек выкинули. Пятерых, сказал Рекена.