Дикие сыщики - Роберто Боланьо

хозяин — старик-испанец по имени Криспин Самора. Кажется, между нами возникла взаимная расположенность. Магазин, как водится, почти всё время пустует, и дону Криспину весь день только и остаётся читать самому, так что он бывает рад перерывам на несколькочасовое человеческое общение. Да и мне периодически хочется просто поговорить. Я сказал ему правду: что методично обхожу все книжные города в поисках двоих пропавших друзей и, не имея достаточно средств, время от времени уношу книжки (дон Криспин немедленно подарил мне экземпляр Еврипида издательства «Порруа» в переводе отца Гарибая), рассказал, что мне очень нравится Альфонсо Рейес — выучил мало что греческий и латынь, но ещё и французский, английский, немецкий, а я вон даже в университет больше не хожу. Он выслушал всё с удовольствием за исключением университета, потому что человек должен учиться. К поэзии он относится с недоверием. Выяснив, что я поэт, уточнил, что «недоверие», пожалуй, неправильное слово, вообще-то у него много знакомых поэтов. Выразил желание почитать мои стихи. Когда я принёс, видно было, что он несколько озадачен, но, прочитав, ничего не сказал. Всё, что он спросил, это зачем у меня столько некрасивых слов. В каком смысле, дон Криспин? — спросил я. Ну, грубых, ругательных слов, уличных выражений. А, вы про это, сказал я, ну это уж я такой человек. На прощание дон Криспин преподнёс мне «Старика Окноса» Сернуды: ты почитай, тоже поэт с крутым нравом.

12 декабря

Проводив Розарио до дверей «Веракрусского перекрёстка» (все официантки, включая Бригиду, встречают меня с такой радостью, будто я член их семьи или цеха, и все в меня верят как в будущее светило мексиканской литературы), бессознательно и без особого плана направил стопы на Рио де ла Лоса, в отель «Полумесяц», где мы тогда оставили Лупе.

В вестибюле размером с коробку, который оказался оклеен обоями из охотничьей жизни (цветочек и кровавая дичь) и вообще более зловещим, чем я его помнил, коротконогий, большеголовый и широкоплечий персонаж на ресепшене сказал, что никакой Лупе здесь нет. Я потребовал книгу записи проживающих. Клерк сказал, не положено, запись ведётся конфиденциально. Я настаивал, дескать, сестра тут, ушла от мужа, я как раз и пришёл, чтобы передать деньги, а то ей нечем платить за номер. Видно, сестра этого мужика тоже не раз побывала в таких переделках, он сразу сменил гнев на милость.

— Тёмненькая такая, худенькая, Лупе зовут?

— Она самая.

— Подождите минутку, сейчас позову.

Пока он ходил, я всё-таки заглянул в журнал, где записывались постояльцы. В ночь на 30 ноября заселилась некая Гваделупе Мартинес. В тот же день ещё были Сусана Алехандра Торрес, какой-то Хуан Апарисио и Мария дель Мар Хименес. Чутьё немедленно подсказало, что Лупе не Гваделупе Мартинес, а, как раз напротив, Сусана Алехандра Торрес. Я решился не ждать широкоплечего, а взбежать по лестнице на второй этаж и стукнуть в номер 201, где значилась Сусана Торрес.

Я позвал один раз у двери и услышал шаги, стук закрывающегося окна, шушуканье, опять шаги. Потом, наконец, открылась дверь, и я оказался лицом к лицу с Лупе.

Первый раз я увидел её в столь накрашенном виде. Ярко-красные губы, глаза подвела, щёки блестели лиловым румянцем. Она меня сразу узнала:

— А, приятель Марии! — вскричала она с неподдельным радушием.

— Дай мне войти, — сказал я. Лупе быстро глянула мне через плечо и отступила на шаг. Комната превратилась в развал женской одежды, разбросанной в самых неожиданных местах.

Я сразу же понял, что мы не одни. На Лупе был зелёный халат, и курила она без передышки. Я услышал шум в ванной. Лупе взглянула сначала на меня, а потом на прикрытую дверь ванной. Кто там мог быть? Наверно, клиент. Вдруг на полу я увидел бумажку с рисунками, теми же точно рисунками, что и макет висцералистского журнала, и мне сделалось дурно. Сгоряча я подумал, что в ванной Мария или Анхелика, как же я им объясню своё присутствие в гостинице «Полумесяц»?

Лупе, всё это время меня наблюдавшая, заметила мою панику, и засмеялась.

— Можешь выходить, это друг твоей дочери, — прокричала она.

Дверь ванной открылась, и появился Квим Фонт, замотанный в белый халат. Глаза у него слезились, на лице — следы губной помады. Он весь рассыпался в приветствиях. В руке он держал папку с проектом журнала.

— Видишь, Гарсиа Мадеро, — сказал он, — сижу здесь на страже, а сам всё тружусь.

Потом спросил, не заходил ли я к ним.

— Сегодня нет, — сказал я, вспомнив Марию, и всё показалось невыносимо грязно и мерзко.

Втроём мы сели на кровать. Мы с Квимом по краям, а Лупе забралась под одеяло.

Абсурд ситуации!

Квим улыбался, я улыбался, Лупе сияла — и все молчали. Со стороны можно было подумать, что готовится групповой секс. Просто кошмар. От одной мысли мурашки. Лупе и Квим улыбались всё так же. От ужаса я начал рассказывать, какую чистку затеял Артуро Белано в рядах висцерального реализма.

— Давно пора, — сказал Квим. — Гнать поганой метлой бездарей и халявщиков! Чтобы лишь чистые души — такие, Гарсиа Мадеро, как ты — оставались в движении.

— Это-то верно, — согласился я, — и всё же я думаю, что чем нас больше, тем лучше.

— Численность — только иллюзия, Гарсиа Мадеро. Для нашего дела что пять, что пятьдесят — всё одно. Я уже и Артуро сказал. Рубить головы налево и направо. И пусть наш внутренний крут сократится до микроскопической точки.

Мне показалось, он бредит, и я промолчал.

— Ну вот скажи мне, куда мы придём с такими уродами, как Панчо Родригес?

— Я не знаю, — сказал я.

— Или ты, может, думаешь, что он хороший поэт? Он, по-твоему, тянет на мексиканский авангард?

Лупе не открыла рта. Только смотрела на нас и улыбалась. Я спросил у Квима, что слышно про Альберто.

— Нас уже мало, а будет ещё меньше, — загадочно сказал Квим. Я не понял, про кого это — про Альберто или про висцеральных реалистов.

— Анхелику тоже выгнали, — сказал я.

— Мою Анхелику? Чёрт, это новость, я и понятия не имел! Это когда же?

— Не знаю, мне рассказал Хасинто Рекена.

— Победительницу конкурса Лауры Дамиан? Совсем обалдели! И это я не потому, что дочь!

— Может, пойдём погуляем? — спросила Лупе.

— Помолчи, Лупита, я думаю.

— Знаешь, ты всё же потише, я тебе всё же не дочь, а то раскомандовался, «помолчи»!

Квим тихонечко рассмеялся. Как кролик, не двинув ни одним лицевым мускулом.

— Это уж точно. Свою-то дочь я научил бы писать без ошибок.

— Так