Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Я поинтересовался, что значит «из кожи вон лезет».

— Ничего не значит.

— Какого чёрта тогда говоришь!

— Не кричи на меня, — сказала она.

— Я хочу понять, что происходит! Или хотя бы понять, с кем я говорю!

— Не кричи, — повторила она.

Тогда я сказал, что занят, и повесил трубку.

25 декабря

Спать с Марией я больше не буду, хотя на дворе Рождество, празднично возбуждённые люди ходят по улицам, горемыка Розарио, даже и та строит планы, как провести Новый год, собралась тут идти со мной на банкет (разумеется, с танцами), — и от этого только сильнее хочется видеть Марию, лежать рядом с ней, и чтоб снова она обвила мою спину ногами, а я готов даже отшлёпать её за упругую попу, если уж требуется, за прекрасную, несравненную попу.

26 декабря

— Сегодня у меня для тебя сюрприз, папушонок, — заявила Розарио, едва войдя в дверь.

Она принялась меня нацеловывать, бесконечно твердя, как она меня любит, давать обещания, что обязательно будет прочитывать две книжки в месяц, чтобы «подняться до моего уровня» (даже стыдно), и, наконец, заверила, что так счастлива, как со мной, она не была ни с кем.

Я, наверно, старею: от её трескотни только челюсти сводит.

Через полчаса мы вышли из дома и двинулись в направлении бань «Ацтекский писарь» на улице Ботурини.

Это и был мой сюрприз.

— Новый год встретим чистые-чистые! — сказала Розарио, двусмысленно мне подмигнув.

Захотелось её отшвырнуть, и уйти, и никогда в жизни с ней не встречаться. (Нервы уже на пределе.)

Однако стоило нам пройти сквозь матовые изумрудно-зелёные двери бань, я увидел панно, занимавшее целую стену, и оно с таинственной силой приковало моё внимание.

Неизвестный художник изобразил погружённого в мысль индейца, пишущего на бумаге, а, может быть, и на пергаменте. Это, видно, и есть сам ацтекский писарь. За спиной у писаря разбросаны горячие источники, и в водоёмах, группами по трое, мокнут индейцы и конквистадоры, мексиканцы колониальных времён, святые отцы Идальго[14]с Морелосом [15], император Максимилиан и императрица Шарлотта[16], Бенито Хуарес[17] в кругу друзей и врагов, президент Мадеро, Карранса, Сапата, Обрегон[18], военные во всех видах формы или без формы, крестьяне, рабочие, киноактёры: Кантинфлас, Долорес дель Рио, Педро Армендарис, Педро Инфанте, Хорхе Негрете, Хавье Солис, Асевес Мехилья, Мария Феликс, Тин-Тан, Резортес, Каламбрес, Ирма Серрано и другие, которых я не узнал, потому что эти сидели в дальних водоёмах и были совсем крошечные.

— Богато тут, правда?

Я стоял руки в боки. Рассматривал просто в экстазе.

Голос Розарио заставил меня подпрыгнуть.

Прежде чем мы удалились по коридору с маленькими полотенчиками и кусочками мыла, я обнаружил, что по обеим сторонам панно идёт каменная стена, отделяя источники. А за ней, на фоне равнины или застывшего моря, бледнели животные, чуть ли не тени животного мира, с растениями, плодясь и размножаясь в этой горячей точке планеты совершенно бесшумно и незаметно для глаз.

27 декабря

Снова ходили к писарю. Потрясающе. Там есть отдельные номера, устланные коврами, со столиком, с вешалкой и диваном, а также с кабинкой, где душ и парная. Поворачиваешь вентиль, и пар напускается снизу, из отверстия над полом, как, судя по фильмам, устроено в газовой камере. Между комнаткой и кабинкой тяжёлая дверь, и на уровне глаз (хотя мне лично приходится наклоняться, на мой рост здесь не рассчитано) есть запотевший и странно действующий на нервы глазок. Можно заказать из ресторана еды. Мы заперлись и заказали себе по коктейлю. Куба-либре. Приняли душ, разомлели в парилке, сушиться легли на диван, снова в душ и так далее. В ванной кабинке, в облаке пара, полюбили друг друга, не видя собственных тел. Полюбились, помылись, чуть не задохнулись в пару.

При этом видны только руки, коленки, а то вдруг загривок или же кончик груди.

28 декабря

Сколько в итоге я сочинил?

С тех пор, как всё началось: пятьдесят пять стихотворений.

Общим числом страниц: 76.

Общим числом строф: 2 453.

Наберётся на книгу. Полное собрание сочинений.

29 декабря

Сегодня вечером, пока ждал Розарио у стойки бара «Веракрусского перекрёстка», подошла Бригада и уронила какую-то фразу о том, как бежит время.

— Принеси-ка текилы, — сказал я, — и объяснись, что имеешь ввиду.

В её взгляде поймал что-то победное, другим словом не опишешь, но с привкусом горечи, будто победа на чьих-то костях, ликование сквозь слёзы.

— Да вот я говорю, как быстро бежит время, — наливая, сказала Бригида, — вот ты, например, раньше был нам чужой человек, а теперь вроде как член семьи.

— Да пошла она, ваша семья, — сказал я, раздражаясь, куда запропастилась Розарио.

— Зря ты обижаешься, — сказала Бригида. — Зачем нам ссориться? Сейчас не то время года.

Я посмотрел на неё и смолчал. Сказать, что ты дура, Бригида? Мне тоже совсем не хотелось вступать в перебранку.

— Я только говорю, — продолжала Бригида, посматривая, не идёт ли Розарио, — что ты мне тоже в своё время нравился, я бы не отказалась с тобой и пожить, ни в чём бы тебе не отказывала, кормила бы на убой, ухаживала бы вот тоже, когда ты заболел, но раз не сложилось, то не сложилось, что тут поделаешь, верно? Но я-то бы с удовольствием.

— В совместной жизни я невыносим, — сказал я.

— Уж какой есть… Зато у тебя есть одно такое достоинство… дороже золота.

— Ну спасибо, — сказали.

— Можешь мне поверить.

— А ещё в чём ты хочешь, чтоб я поверил?

— Ещё в чём? — Бригида уже улыбалась — и в этом, похоже, была вся победа.

— Да, что ещё ты обо мне знаешь? — сказал я и опрокинул стаканчик текилы.

— Ты, Хуан, умрёшь молодым, и не видать Розарио от тебя счастья, как своих ушей.

30 декабря

Сегодня вернулся в дом Фонтов. И впрямь не досталось Розарио счастья.

Проснулся я рано, часов в семь утра, и отправился шляться по центру. На выходе голос Розарио в спину: подожди, сейчас будет завтрак. Не потрудился ответить. Закрыл дверь без звука и стал выбираться из этих кварталов.

Какое-то время я шёл как в другой, неизвестной стране, иногда присаживаясь от изнеможения — меня тошнило, я задыхался. Только дойдя до Зокало, начал потеть, как бы поры открылись, и сразу тошнить перестало.

Тогда на меня напал страшный голод, и в первом же кафетерии, который оказался открытым, на Мадеро, в маленьком заведении под названием «Новый Сибарис», заказал себе кофе