Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Каково же было моё изумление, когда у стойки увидел Панчо Родригеса. Он был настолько свежепричёсан, что даже волосы мокрые, а глаза почему-то красные. При виде меня он не удивился. Я спросил, как он забрёл в столь отдалённый от его мест обитания квартал, да ещё в такой ранний час.

— К проституткам ходил, — сказал он, — перестать надо как-то фигнёй страдать из-за этой… сам знаешь кого.

Видимо, он имел ввиду Анхелику, и, сделав первые несколько глотков кофе, я задумался об Анхелике, о Марии, о своих первых походах в дом Фонтов. Меня охватило чувство счастья. Я словно оголодал. Панчо же, наоборот, был подавлен. Чтобы отвлечь его, я рассказал, что ушёл от дяди и тёти, живу теперь с женщиной в районе, будто сошедшем с экрана, из фильма сороковых, только Панчо не слушал, он вообще не способен был что-либо слушать.

Выкурив несколько сигарет, он заявил, что пора размять ноги.

— Ну что, куда пойдём? — спросил я, хотя сам в глубине знал ответ и, больше того, готов был на всё, лишь бы вытрясти из него этот ответ, как бы он ни упирался.

— К Анхелике.

— Вот и славно, — сказал я, торопясь побыстрее доесть свой завтрак.

Панчо вызвался заплатить за нас обоих (первый раз за всё время знакомства), и мы вышли на улицу. В ногах у нас появилась необыкновенная лёгкость. Панчо уже не ломало с похмелья, мне перестало казаться, что жизнь безнадёжно пропала, а ровно наоборот, утро было пронизано светом, мы словно стали другими людьми, Панчо развеселился, ускорился, снова купался в словах, а на Мадеро, в витрине обувного магазина, я мельком увидел себя таким, как сам себе рисовался: высокий, вполне приятные черты лица, не какой-то там неловкий и безумно зажатый, а вполне нормальный молодой человек, скачками поспешающий за другом пониже и покоренастей навстречу своей настоящей любви, не чураясь, однако, иных поворотов судьбы, ему уготованных.

Естественно, на тот момент я не знал, что именно уготовано.

Первую половину пути Панчо распирало от энтузиазма и жажды общаться, но по мере нашего приближения к району Кондесы его настроение стало меняться, и он опять погрузился в неприятные мысли, которые для него создавал весь круг отношений с Анхеликой, слишком уж сложных, а правду сказать, чересчур навороченных. Всё дело в том, признался он мне, безнадёжно впадая в мракуху, что мы принадлежим к очень разным слоям общества. Я из очень простой рабочей семьи, а Анхелика, по меркам Мехико, мелкая буржуазия. Желая его подбодрить, я заметил, что такого рода неравенство обычно мешает при начале знакомства, но когда отношения завязались, то вся острота классовых противоречий как-то уже притупляется. На это Панчо сказал, ещё как посмотреть, «завязались» ли, но я пропустил эти глупости мимо ушей, а поставил вопрос по-другому: ты что, и вправду считаешь себя и Анхелику типичными представителями своих классов? Себя пролетарием, а Анхелику мелкой буржуазией?

— Ну, наверное, нет, — сказал Панчо, хорошенько подумав, а взятое нами такси так и неслось от угла Реформы и Хуареса, где мы его поймали, в направлении улицы Колима.

Вот я хотел это как раз и сказать, сказал ему я, вы оба, ты и Анхелика, в первую очередь поэты, так что какая разница, кто к какому классу принадлежит.

— Разница есть, и огромная, — сказал Панчо.

— Нельзя же так механически! — возразил я. Почему-то меня распирало от счастья.

Неожиданно в наш разговор вмешался таксист и меня поддержал:

— Главное, с ней наладиться, тогда все эти равенства-неравенства — полная херня. Если всё путём в койке, то кто там будет ещё рассуждать.

— Вот видишь! — обрадовался я.

— Что, интересно, я должен видеть? — сказал Панчо. — Ничего я не вижу.

— Да вожжайся ты всласть с этой девчонкой, чего коммуниздить напрасно?

— Что значит коммуниздить? — переспросил Панчо.

— «Классы»! «Прослойки»!

— То есть, по-вашему, классов не существует?

Таксист, который до этого разговаривал, глядя на нас в зеркало заднего вида, теперь повернулся, положив правую руку поверх спинки пассажирского сиденья, а левой твёрдо держась за руль. Как бы он куда-нибудь не впилился, подумал я.

— Да какие там классы! Ты бабу имеешь как класс? Перед бабой да перед Богом все мексиканцы равны.

— Какая чушь, — сказал Панчо.

— А это уж каждому виднее, — ответил таксист.

С этой минуты Панчо с таксистом сцепились насчёт политики и религии, а я воспользовался тем, что от меня отстали, чтобы отвернуться к окну и смотреть, как пробегают фасады Хуарес и Рома Норте, думать о Марии, о том, что нас разделяет, и что это не социальная принадлежность, не класс, а скорее — жизненный опыт, думал я и о Розарио, и нашей комнатке, сколько прекрасных ночей я провёл там — и все их отдал бы за полчаса у Марии, одно её слово, одну улыбку. Вспомнил и тётю с дядей, и на секунду мне показалось, что мы их проехали, вон они бредут по улице под руку, даже не обернувшись на такси, пробирающееся опасным зигзагом уже по другим улицам, погружённые в одиночество, как и Панчо, и я, и таксист, каждый в своё. И тогда только я осознал, что в последние дни в моих отношениях с новыми поэтами Мексики, как и с новыми женщинами, чего-то существенного недостаёт. Правда, сколько ни вглядывался, не мог понять — чего именно недостаёт, только зияющая пустота, но нельзя и сказать, чтобы она так уж пугала меня, в ней была темнота, но не то что какие-то монстры. Темнота, тишина, пустота, вот три вещи, которые я не люблю, но не то чтоб боюсь — так, сосущее чувство под ложечкой, лишь иногда и несильно переходящее в страх. И пока я так ехал, приклеившись лицом к стеклу, такси оказалось на улице Колима, Панчо с таксистом молчали, а может, Панчо один замолчал, понимая, что таксиста он не переубедит, и наше общее молчание — моё и Панчо — немного сбило с меня кураж.

Мы вылезли в нескольких метрах от дома Фонтов. Таксист, обложив нас по матери, весело отправился восвояси, а Панчо осмотрелся по сторонам:

— Что-то странное здесь происходит.

На первый взгляд, улица имела свой всегдашний вид, но я тоже почувствовал что-то необычное, живо помню сейчас это чувство. У тротуара на другой стороне стоял жёлтый «камаро», и из его недр за нами пристально наблюдали два какие-то типа. Смотрели не отрываясь.

Панчо взялся за звонок. Прошло несколько нескончаемых мгновений, а в доме никто не пошевелился.

Один из сидящих в машине (тот, что был