Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Неизвестно, который был час и сколько я так пролежал, знаю только, что вдруг стало очень хорошо, и когда я проснулся, было ещё темно и со мной была женщина. Я не сразу понял, что это не Мария. Несколько секунд я продолжал считать, что сплю и мне снится, что я заблудился в кварталах где-то рядом с Розарио. Я стиснул её и во тьме стал искать её лицо. Это была Лупе, она улыбалась, как довольный паук.

31 декабря

Новый год отпраздновали, что называется, в кругу семьи. Весь день заглядывали старые друзья. Не в чрезмерных количествах. Один поэт, два художника, архитектор, младшая сестра сеньоры Фонт, отец почившей Лауры Дамиан.

Посещение последнего сопровождалось целым рядом таинственных, видно, давно заведённых ритуалов. Квим был в пижаме, небритый, сидел в гостиной, смотрел телевизор. Открывал я, и первым в дверь вплыл огромный букет красных роз, сеньор Дамиан застенчиво и неуклюже всучил его мне, поскорей от него избавляясь. Пока я носил цветы в кухню и искал вазу или куда бы ещё их пристроить, краем уха я слышал, как он жалуется Квиму на тяготы повседневной жизни. Потом заговорили про праздники. Разве это праздники, сказал ему Квим, то ли дело раньше… Факт, сказал отец Лауры Дамиан. Что верно, то верно. Раньше всё было лучше, сказал ему Квим. Это мы, наверно, стареем, сказал отец Лауры Дамиан. В ответ, неожиданно, Квим произнёс: не знаю, как ты живёшь. На твоём месте я бы давно уже умер.

Последовало продолжительное молчание, в которое врывались лишь отдалённые реплики сеньоры Фонт и её дочерей — на заднем дворике набивали пиньяту[19],— а потом отец Лауры Дамиан издал всхлип. Не в силах сдержать любопытства, я потихоньку прокрался из кухни… Напрасная предосторожность, меня бы никто не услышал, так эти двое были поглощены друг другом — Квим, нечёсаный, драный, синяки под глазами, тапочки на босу ногу, привстав (эти голые ноги аристократической формы, совсем не такие, как, скажем, у дяди), и рядом сеньор Дамиан, плачущий в три ручья, как принято выражаться, да и не только как принято — если не в три, то тогда точно в два совершенно буквальных ручья по щекам, заливающих за подбородок, покрывших ему всё лицо, он стиснул руки, погрязши в кресле напротив. А где Анхелика, спросил он. Утри сопли сначала, сказал ему Квим. Сеньор Дамиан вытащил из кармана платок, вытер глаза, потом щёки и высморкался. До чего трудно жить, сказал он, поднимаясь рывком и, как во сне, направляясь в сторону ванной. Пройдя мимо, он, кажется, даже меня не заметил.

По-моему, потом я пошёл помогать сеньоре Фонт с готовкой — наш новогодний стол в последнюю ночь 1975-го года. Она долдонила, это традиция, мы каждый год собираем друзей, я готовлю, хотя в этот раз настроения нет, праздника не ощущается, но мы должны как-то взять себя в руки. Я сказал ей, что здесь отец Лауры Дамиан. Альварито нас не забывает, сказала она, ему нравится, как я готовлю. А что у нас будет сегодня? — спросил её я.

— Как получится, друг мой. Наверно, я сделаю моле и пойду спать, не хочется даже сидеть за столом. В этот раз… что мне праздновать?

Взглянув на меня, она вдруг засмеялась. Я подумал, у этой женщины с головой не в порядке. Потом снова настойчиво зазвонил звонок, и сеньора Фонт, выждав несколько длинных секунд, велела пойти посмотреть, кто пришёл. Проходя сквозь гостиную, я обнаружил, что Квим и отец Лауры Дамиан, каждый со своей рюмкой, всё так же сидят на диване и смотрят уже следующую телевизионную программу. Новоприбывший оказался поэтом-деревенщиком. По-моему, он был пьян. Он спросил, где сеньора Фонт, и немедленно двинулся в патио, минуя гостиную и печальное зрелище Квима с отцом Лауры Дамиан. Там, в патио, сеньора Квим так и стояла среди своих пёстрых гирлянд и мексиканских флажков из бумаги. Я поднялся в комнату Хорхито и уже оттуда наблюдал, как поэт-деревенщик всплёскивает руками.

Зато телефонные звонки лились в изобилии. Первой позвонила некая Лорена, поэтесса и бывшая висцералистка. Она хотела пригласить Марию с Анхеликой на Новый год. Потом позвонил поэт-пасовец. Потом танцор по имени Родольфо, который потребовал Марию, но она подойти отказалась и попросила сказать, что её нет дома. Я машинально сказал, но удовольствия не получил, будто вся ревность моя испарилась куда-то — хорошо бы, чтоб и вправду так, ревновать совершенно без пользы. Потом позвонил главный архитектор того бюро, где работает Квим. Я удивился, что после разговора с Квимом тот захотел Анхелику. Когда Квим попросил меня подозвать Анхелику, я увидел у него в глазах слёзы, и, пока Анхелика разговаривала, а точнее слушала по телефону, он мне сказал, что на этой проклятой земле нет ничего осмысленнее и прекраснее, чем ремесло поэта. Цитирую дословно. Чтобы не усугублять, я подтвердил. (Я сказал «правильно, Квим». Вот болван, как ни взгляни.) Потом сидел во флигельке у девчонок, болтали с Марией и Лупе, а правильней было б сказать, болтали Мария и Лупе, а я только слушал вполуха и думал, когда и как кончится наше осадное положение.

Что касается постельного приключения с Лупе, всё так и осталось окутано тайной, но, правду сказать, давно я так не отрывался. В час дня состоялся некий условный обед: сначала кормили Хорхито, Лупе с Марией, меня, а потом, в полвторого, за стол сели сеньора Фонт, Квим, отец Лауры Дамиан и поэт-деревенщик с Анхеликой. Я мыл посуду и слушал, как этот поэт-деревенщик грозится выйти и потолковать с Альберто и как потом сеньора Фонт говорит: Хулио, только без глупостей! Потом все ели в гостиной десерт.

Днём принял душ.

Оказалось, что я весь в засосах, но кто их оставил? Лупе? Розарио? Уж во всяком случае не Мария, и от этой мысли мне сделалось больно и грустно, хотя не так невыносимо больно и грустно, как было когда-то. На груди, прямо под левым соском, красуется целая слива. На ключице созвездие мелких царапин. И целая россыпь отдельных следов по плечам.

Выйдя, застал остальных пьющими в кухне кофе — одни стояли, другие сидели. Мария попросила Лупе рассказать всем ту историю, как Альберто чуть не удавил постороннюю шлюху своим страшным членом. Слушали, как зачарованные. Иногда прерывали рассказ, восклицая: какой придурок! какие придурки! «Ну