Дикие сыщики - Роберто Боланьо

смакуя каждую каплю во рту. Мескаль «Лос-Суисидас»! Я думал, хотя бы им будет что вспомнить. Один из них тут вдруг сказал: сеньор Сальватьерра, расскажите нам о Сесарии Тинахеро, а другой подхватил: о журнале «Каборка». Пацаны понимали друг друга, как будто у них общая голова на плечах: один мог начать говорить, остановиться на середине, а другой перехватывал мысль, будто он же её и придумал. И когда они вдруг ни с того ни с сего бухнули имя Сесарии, я поднял голову, взгляд мне застлал словно газ, кусок газовой ткани — точнее, даже марли, — и я попросил, перестаньте, ей-богу, ребята, твердить мне «сеньор», вы зовите меня Амадео, как все, и на ты. Амадео, сказали они, хорошо. И всё-таки как насчёт Сесарии Тинахеро?

Авилес, ул. Леонардо да Винчи, район Михкоак, г. Мехико, январь 1976 года. Год, о котором я буду рассказывать, семидесятый — год, когда мы познакомились, мы вместе в школе учились, школа была в городке Талисман, называлась она Порвенир, он учился там с шестьдесят восьмого года, когда они в Мексику переехали, а я — с шестьдесят девятого, но до семидесятого мы друг друга не знали. Перед этим мы оба на время бросили учиться, сейчас я не буду вдаваться в детали: у них, видно, денег не хватало, у меня — всякие внутренние разборки с собой. Но потом я вернулась доучиваться, и он вернулся (родители, наверно, заставили), там мы и познакомились. Это был уже семидесятый год, я была старше всех в классе, мне было восемнадцать, по возрасту мне бы не в школу ходить, а в университет, но, что поделаешь, оказалась за партой в Порвенире, и вот как-то раз (учебный год уже начался) появился он. Я его сразу заметила. Он был не новичок, какие-то друзья у него уже были, он был на год моложе меня, хотя пропустил тоже год. Сначала он жил в Линдависте, но через несколько месяцев переехал с родителями в район Наполеса. Мы подружились. В первые дни, ещё только решаясь с ним заговорить, я смотрела, как он играет в футбол во дворе, он футбол обожал, я стояла на лестнице и любовалась во все глаза, мне казалось, он такой красивый, прекраснее всех. В школе тогда запрещали носить длинные волосы, но у него были длинные, и в футбол он играл без рубашки, раздевшись до пояса. Мне он казался как греческий бог с репродукций, а спящий (он спал на уроках) — как ангел с крыльями. Я только разглядывала, о большем нельзя было даже мечтать. Хотя друзей у него было мало. Знакомых — сколько угодно, стоять и трепаться он мог со многими (он бесконечно смеялся, острил), но друзей — очень мало, а то и совсем никаких. Учился он плохо. На химии, физике хлопал глазами. Мне было странно, там ничего сложного нет, если внимательно слушать и хоть чуть-чуть заниматься, но он, видно, не занимался, наверно, вообще ничего не учил, на уроке сидел, а голова в другом месте. Первый раз он подошёл, когда я сидела на лестнице и читала графа Лотреамона, он спросил, знаю ли я, кто хозяин школы Порвенир. Я так растерялась, что не нашлась, что ответить, — открыла, помню, рот, а что говорить — не знаю, на лице смятение полное, чуть в дрожь не бросило. Он, без рубашки, держал её в одной руке, а в другой — запылённый рюкзак, полный книжек, улыбка, играющая на губах, я смотрела на грудь, где светились капельки пота, их сметал ветер, а может, они высыхали на воздухе (разные вещи), уроки почти у всех кончились, даже не знаю, что я там делала, в школе, кого-то ждала из друзей, из подруг, хотя вряд ли, ведь и у меня их было немного, а может быть, я задержалась, чтобы посмотреть, как он играет в футбол. Помню небо влажного ярко-серого цвета и что было прохладно, в эту минуту меня пробрал озноб. Я помню ещё отголоски пустого здания школы, шаги вдалеке, приглушённые раскаты смеха. Он, наверно, подумал, что я не расслышала, и повторил ещё раз. Я не знаю, кто хозяин, сказала я, вообще не знаю, принадлежит ли кому-нибудь школа. Конечно же принадлежит, сказал он, и хозяин её — Opus Dei. По ответу он должен был принять меня за полную дуру — я тут же призналась, что никакого опуса деи не знаю. Он засмеялся, сказал: «Опус Деи» — секта католиков, вступающих в сделки с дьяволом. Тогда только я поняла и сказала, что равнодушна к религии, а что школа Порвенир католическая, я знаю. Да не в этом дело, сказал он, не просто католическая, а какого именно направления. И к какому же именно направлению относится «Опус Деи»? — спросила я. Тогда он сел рядом со мной на ступеньки, и мы очень долго болтали, и всё это время я мучилась, что на улице холодно, а он без рубашки. Из этого первого разговора я помню, что он сказал о родителях: наивные люди, как и он сам, не разобрались (ни он, ни родители), может, даже сказал «не прочухали», чья это школа. А твои родители знают, кто здесь всем заправляет? Я сказала, что мать умерла, а отец, наверно, не знает, но, думаю, ему всё равно. Да и мне всё равно, добавила я, лишь бы получить аттестат и куда-нибудь поступить. А на что ты хочешь поступать? — спросил он. На литературный, ответила я. Вот тогда он впервые признался, что пишет. Какое совпадение, сказал он, я тоже пишу. Или как-то так. Мимоходом. Я, конечно, решила, что он дурит мне голову. Мы стали друзьями. Мне было восемнадцать, ему накануне семнадцать исполнилось. С пятнадцати лет он жил в Мексике. Однажды я пригласила его покататься верхом. У отца был участок в Тлакскале, и там он купил себе лошадь, Он говорил, что умеет ездить на лошади очень прилично, и я сказала, в воскресенье мы едем с отцом в Тлакскалу, если хочешь, поехали вместе. Какие же это были унылые земли. Отец построил там крошечный мазаный домик с соломенной крышей, и больше там ничего не было, только кустарник, сухая земля. Когда мы приехали, он огляделся с ухмылкой, что, дескать, и не надеялся на настоящее ранчо с усадьбой, но не такое ж убожество! Мне стало стыдно за нас, за отца с этим домишкой. Мало того, там не оказалось даже седла, а ухаживали за лошадью соседи. Какое-то время, пока