Дикие сыщики - Роберто Боланьо

как раз, кстати, здесь, в «Золотой ветке», вон дон Нестор Пескейра, хозяин, не даст мне соврать. Я сидел, ждал Альберто Мооре с сестрой, а тут эти — главный их, Улисес Лима, ещё один, толстый, здоровый, то ли Монтесума, то ли Куатемок, а третьего все называли у них Дивношкурый. Бесноватые окружили вот этот самый столик, уселись по обеим сторонам от меня и принялись за своё: ну, Луизито, давай говорить о стихах, о будущем мексиканской поэзии, и всё в этом роде. Я к таким наездам не привык, и мне сделалось очень не по себе. Я не понял, что они здесь делают, почему привязались именно ко мне, что они вообще замышляют. Что можно сказать о нашей поэзии, как и о нашей стране? Стыд и позор, ничего тут другого не скажешь, и вот минут двадцать мы всё это перетирали (никогда я так не бесился, что Альбертито вечно опаздывает, да ещё когда тащит с собой эту шальную сестру). Умудрились даже прийти к единому мнению по ряду вопросов. По существу, процентов на девяносто нас раздражали одни и те же вещи. Единственное, я всегда поддерживал то, чем на литературной арене занимается Октавио Пас. А этим, конечно, нравилось только то, что делают они сами. И это ещё слава богу. Было бы хуже, если б они объявили себя последователями каких-нибудь деревенщиков, или там бедной Росарио Кастельянос{47}, или ещё кого, Хайме Сабинеса (хватит с нас одного Хайме). А так мы во многом сошлись. Потом пришёл Альберто, пока меня до конца не замучили — ну, поругались немного, позволили каждый по паре крепких выражений, вели себя, наверное, не самым цивилизованным образом, что, вообще-то, не принято в «Золотой ветке» (вон дон Нестор Пескейра, я думаю, помнит), но и не больше того. И когда вошёл Альберто, я подумал, ну всё, слава богу, сейчас они отвалят. Но, как назло, сестрица Альберто, Хулия, берёт и спрашивает, а кто вы такие, а куда вы отсюда собираетесь двигаться, и тот, по прозванию Дивношкурый, без секундной заминки ей говорит — никаких планов не было, куда решите, туда и пойдём, я готов на что угодно. Тогда Хулита, совершенно не замечая, какие взгляды мы ей посылаем, я и её брат, как ни в чём не бывало им говорит: ну тогда поехали потанцуем в «Приап». А «Приап» — это дрянная дискотечка на 10-го мая и Тепито, я там только один раз и был, и этот единственный раз стараюсь забыть всеми силами души, но мы с Альберто всегда идём у неё на поводу. Набились в машину к Альберто, поехали, на переднем сиденье мы с Лимой, на заднем — Хулита, Дивношкурый и этот, то ли Куатемок, то ли Монтесума. Я расстроился страшно, с ними же по-хорошему нельзя, мне рассказывали, как один раз они довели Монсивайса до ручки. В Санборнсе, в «Каса Борда». Впрочем, он сам виноват, нечего было пить с ними кофе и вообще, так сказать, допускать до себя — все же и без того знали, что висцеральные реалисты — это всё равно что эстридентисты, а как Монси относится к эстридентистам — тоже известно. Так что пенять тут особо не на кого, да и то, что там в точности произошло, останется покрыто мраком — я пытался его расспросить, да так ничего и не выяснил, неохота, знаете ли, сыпать соль на раны, к чему это мне, но что-то там явно произошло, на этой роковой встрече Монсивайса с висцеральными реалистами, об этом знают все поголовно, и те, кто хорошо относится к Монси, и те, кто его ненавидит втихую, и все строили какие-то догадки и предположения. Вот о чём я думал, пока автомобиль Альберто то нёсся со скоростью света, то, в зависимости от загруженности улиц, полз как таракан в направлении «Приапа», а на заднем сиденье Хулита Мооре не затыкаясь болтала, болтала, болтала с двумя висцеральными урками. От описания самой дискотеки я воздержусь. Я бога благодарил, что мы вообще оттуда живые вышли. Скажу только, что и интерьеры, и персонажи — там всё было как позаимствовано из «Паршивого попугая» Лизарди{48}, из «Тех, кто внизу» Мариано Асуэлы{49}, из «Хосе Триго» Дель Пасо{50}, из худших романов «волны»{51} и проституточных фильмов 50-х годов (бабы, неотличимые от Тонголеле, хоть та, замечу в скобках, ещё не снималась в пятидесятые годы — но с тем же успехом могла бы сниматься). Ну вот, вошли мы в «Приап» и уселись за столик у танцевальной площадки. Пока там Хулита плясала свои ча-ча-ча, болеро и дансоны, не знаю уж, что они пляшут, я не разбираюсь в попсе, мы с Альберто о чём-то разговорились (ей-богу, не помню о чём), официант принёс нам бутылку текилы или крысиного яду, с точностью не разберёшь, но нам было уже всё равно. Как-то в мгновение ока, быстрее, чем вы выговорите слово «альтернативщик», мы надрались, и Улисес Лима прочитал стихотворение по-французски, не знаю зачем, но хотя б по-французски, я и заподозрить не мог, что он знает французский или английский. Правда, я, кажется, видел его перевод то ли Ричарда Бротигана{52} (вот кошмарный поэт), то ли Джона Джорно (вообще никому не известный, возможно, что мистификация Лимы), однако французский меня удивил. Хорошо декламировал, сносное произношение, сам этот стих был мне как будто знаком, просто до боли знаком, но по пьяни, среди болеро, я не мог определиться — кто это, что это. Может, Клодель, но… Представить Улисеса Лиму, который читает Клоделя? Вы согласитесь со мной, что никак. Я перебрал в голове Бодлера, Катюля Мендеса{53} (я переводил отдельные тексты для университетского издания), вспомнил Нерваля. Стыдно сказать, но вот все имена, которые пришли мне на ум. К чести своей отмечу, в алкогольном тумане мелькало: что общего может быть у Нерваля с Мендесом, как их вообще можно спутать, мелькал ещё Малларме. В голове у Альберто, видимо, шёл тот же мыслительный процесс, он сказал «Бодлер». Но, конечно, какой там Бодлер. Вот они, эти стихи. Интересно, а вы догадаетесь?

Mon triste cœur bave à lа роuре,

Mon cœur couvert de caporal:

Ils у lancent des jets de soupe,

Mon triste cœur bave à la poupe:

Sous les quolibets de la troupe

Qui pousse un rire général,