Дикие сыщики - Роберто Боланьо

кошмар, отвалился на заднем сиденье и притворился, что сплю, но прислушивался к разговору: Хулита им что-то сказала, реальные висцералисты ответили. Судя по тону, все были в прекрасном настроении, никто и бровью не повёл. Альберто влез в машину и говорит, чем это здесь так воняет, тогда я открыл глаза, встретил его взгляд в зеркале заднего вида и говорю: прости, я не нарочно, не смог сдержать. На сиденье с ним рядом плюхнулась Хулия и заявила, Альберто, ты хоть окна открой, мне сейчас будет дурно! Давай-ка без драм, сказал я. Нет, серьёзно, сказала она, здесь воняет как в комнате той одинокой старушки, когда соседи спохватываются через неделю. Я засмеялся почти через силу, но всё-таки к тому моменту мне уже полегчало. Там, на улице, под светящейся вывеской «Приап» беспорядочно двигались тени, но не в сторону нашей машины, Хулита скрутила стекло и сквозь окошко поцеловала Дивношкурого и Монтесуму-Куатемока, только Улисеса Лиму не поцеловала — тот отошёл и смотрел в небо, а Дивношкурый сунул голову в окошко и спросил, как ты, Луис, в порядке? По-моему, я даже ему не ответил, сделал какой-то жест, типа всё нормально, Альберто завёл свой додж, и со всеми открытыми окнами мы тронулись из Тепито в сторону наших домов.

Альберто Мооре, ул. Пифагора, район Нарварте, Мехико, апрель 1976 года. До известных пределов, Луисито рассказал правильно. Сестра у меня и вправду шальная, но классная, она всего на год старше меня, ей сейчас двадцать два, очень умная девка. Заканчивает медицинский, хочет стать педиатром. То есть, хочу подчеркнуть, что не дурочка из переулочка.

Во-вторых: я не вожу со скоростью света, тем более в Мехико. Тот синий додж мне дала поводить моя мама — представьте, насколько я был аккуратен. Никогда не забуду, как он облевал мне машину.

В-третьих: «Приап» находится в Тепито, то есть, считай, в зоне Чарли, страшный район, можно сказать, за железным занавесом. Действительно, когда мы уходили, на танцплощадке народ чуть ли не передрался, но я ничего не заметил, потому что сидел за столом и разговаривал с Улисесом Лимой. В районе проспекта 10-го мая, насколько я знаю, никаких дискотек нет, можете спросить у сестры.

Четвёртое и последнее: я не говорил, что Бодлер. «Бодлер» сказал Луис, он ещё говорил Катюль Мендес и чуть ли не Виктор Гюго, а я промолчал, я подумал тогда, что, наверно, Рембо, но смолчал. Я просто хочу уточнить.

Что касается висцеральных реалистов, они оказались не так страшны, как их малюют. До этого я о них знал только по слухам. У нас в федеральной деревне четырнадцать миллионов жителей, так что сами понимаете. Впечатление они произвели на меня относительно нормальное. Убогенький этот, Дивношкурый, пытался заигрывать с моей сестрой. Монтесума Родригес (а никакой не Куатемок) тоже пытался. Был какой-то момент, когда им показалось, что они серьёзные претенденты, и их было жалко, но не по-плохому — в их потугах было что-то наивное.

В том, что касается Улисеса Лимы, по-видимому, он всегда находится в укуренном состоянии, но французский у него вполне приемлемый. Кстати, он рассказал довольно интересную версию происхождения этого стихотворения Рембо. По его словам, «Отъятое нутро» — это автобиографический текст, основанный на реальных фактах. Рембо шёл пешком из Шарлевиля в Париж, чтобы стать в ряды Коммуны, и якобы по пути встретил шайку пьяных солдат, которые сначала как бы приняли его к себе, а потом опустили. Говоря откровенно, история малоприятная.

Но на этом он не остановился — по словам Лимы, кто-то из этих солдат, и уж точно капрал (чья махра), участвовал во французском военном вторжении в Мексику. Разумеется, ни Луизито, ни я не спросили, на чём он основывает подобные утверждения. Но мне показалось достаточно любопытно (а Луизито вообще не вникал, ему интереснее следить, что вокруг, — или воображать, что вокруг), и я стал расспрашивать. Лима тогда рассказал, что в 1865 году колонна полковника Либбрехта должна была занять Санта-Терезу в Соноре, но скоро от неё перестали поступать сведения, и тогда некий полковник Эйду, отвечавший за материально-техническое обеспечение французских войск в северо-восточной Мексике, отправил в Санту-Терезу подразделение из тридцати человек.

Возглавлял их капитан Лоран и два лейтенанта, Руффанш и Гонзалес, последний — мексиканский монархист. На второй день пути подразделение, по словам Лимы, прибыло в маленький населённый пункт недалеко от Санта-Терезы под названием Вильявисьоза, так и не обнаружив колонны Либбрехта. Когда они ели в таверне (единственной на всю деревню), их взяли в плен, за исключением лейтенанта Руффанша и трёх солдат, погибших при столкновении. Среди пленных оказался и будущий капрал, на тот момент двадцатидвухлетний новобранец. Пленных связали, заткнули верёвками рот и привели якобы к коменданту деревни с группой «военных советников». Комендант был метис, отзывавшийся на «простоватый» и на «психический». Советники — сборище старых крестьян, большинство босые — оглядели французов и ретировались в уголок посоветоваться. Через полчаса, после ожесточённого спора между двух фракций, очевидно придерживавшихся разных мнений, французов ввели в крытый корраль, где с них сняли одежду и сапоги и в течение всего оставшегося дня пытали, насиловали и терзали.

В полночь капитану Лорану перерезали горло. Лейтенанта Гонзалеса, двух сержантов и семерых солдат вывели на главную улицу, где при свете факелов тени, восседающие на их же собственных лошадях, кололи их штыками.

На заре будущий капрал и ещё два солдата ухитрились разорвать на себе верёвки и убежать. Их никто не преследовал, но выжил только капрал, единственный из французских участников этой истории. После двухнедельных блужданий в пустыне он вышел к Эль Тахо. Его наградили за смелость, и в Мексике он пробыл до 1867 года, после чего вернулся во Францию вместе с войсками Базена (или кто там командовал в этот момент), когда те покинули Мексику, предоставляя императора его судьбе.

Карлос Монсивайс, в движении по ул. Мадеро, недалеко от Санборнса, Мехико, май 1976 года. Никто на меня не «наезжал», и никто не доводил ни до какой ручки. Пара юнцов (и двадцати трёх не исполнилось) с длиннющими волосами, чуть слишком даже и для поэта (а уж, поверьте, я перевидал их всех, и какие у кого волосы, знаю), совершенно упёртые в своём неприятии Паса, с инфантильной позицией «вот не нравится, и всё тут». Отрицающие очевидные вещи. Мне они на минуту напомнили (маху дал, каюсь) Хосе Агустино, Густаво Сайнса[22], но без таланта — у тех-то талант исключительный, а здесь только пфук, за кофе заплатить