Дикие сыщики - Роберто Боланьо

уже распадался, и я поняла, что уже не могу усидеть ни минуты, и сказала, что опоздаю на лекцию, как-нибудь снова увидимся. Помню, что два-три дня спустя он мне снился. Худющий-худющий, кожа да кости, он сидел под деревом, плохо одет, с длинными волосами, в ужасных ботинках, пытался привстать и не мог.

Дивношкурый, чердак на ул. Тепехи, Мехико, май 1976 года. Артуро Белано меня никогда не любил. Вот Улисес любил. Таких вещей нельзя не почувствовать. Мария Фонт меня любила. Анхелика Фонт меня всегда недолюбливала. Хотя это как раз неважно. Братья Родригесы любили — и Панчо, и Монтесума, и младшенький их, Норберто. Иногда критиковали — бывало, Панчо говорил, что он меня не понимает (как я могу спать с мужчинами и всё такое), но я знал, что всё равно любит. А Белано нет. Белано меня никогда не любил. Я так подумал-подумал: наверное, из-за Эрнесто Сан Эпифанио. Они ведь дружили с Белано с юного возраста, даже ещё до того, как Белано уехал революцию в Чили делать, а я тем временем заимел отношения с Эрнесто, а потом его бросил, как это у них называется. На самом деле, все «отношения»… ну, переспали два раза, я-то чем виноват, что другие болтают? Ещё я спал с Марией Фонт, что тоже особой любви у Белано не вызвало. А переспи я тогда, после «Приапа», с Росадо, Белано меня из группы бы выкинул.

Я, ей-богу, не знаю, что я ему сделал. Когда Белано рассказали, как мы сходили в «Приап», он встал в позу, что мы, дескать, не урки и не провокаторы. А что такого? Подумаешь, раскрепостился. Я ради хохмы (я даже к нему лично не обращался), ну и в оправдание, конечно, заявил, что да, я такой, назад к природе, раком. Но Белано же шуток не понимает. Ему всё не так, что ты ни делай. Я, что ли, вытащил Луиса Себастьяна Росадо на танцплощадку? Он сам и попёрся, выпил человек, всё остальное он тоже первый начал. Я не отпираюсь, он мне нравится, но причём тут это? Такому Андре Бретону третьего мира разве хоть слово скажешь?

А с Белано вот что: он на меня держал зуб, что я ни делай. Всегда, находясь у него на глазах, я лез вон из кожи вести себя правильно. Просто мне не удавалось. И то: ни семьи, ни работы, ни денег, жил как придётся, питался кто чем угостит. Один раз украл статуэтку из Каса дель Лаго. Поганый Уго Гутьерес Вега, директор, развонялся, что висцеральные реалисты. Белано сказал, не может быть. Небось покраснел от стыда. Но защитил меня — «не может быть!» (Правда, он и не знал. Интересно, как он себя повёл бы, если бы знал?) Улисес ему рассказал, но попозже. А статуэтку-то Дивношкурый спиздил. Он сам не придал значения, так, рассказал для потехи. Улисесу вообще такие вещи до лампочки, ну максимум смешно. А Белано вошёл в такой раж, типа нас пустили в Каса дель Лаго читать свои произведения, а мы там статуэтки воруем! Позор! Заквохтал как наседка на весь висцеральный курятник. Хоть не донёс, и то хорошо. Но невзлюбил он меня ещё больше.

Иногда мне хотелось ему показать ну просто по полной программе. Это ему повезло, что я пацифист. Вот все говорили, Белано — кремень, но я знаю, что он не кремень, разве что заводной и в своём роде не трус, но совсем не кремень. Монтесума — кремень. Я кремень. А Белано — так только, видимость. Вопрос: так чего же тогда я его не отделал? Похоже, из уважения. Вот он и младше, и косится (иногда меня просто с говном мешал) — а я его уважаю. Как я к нему прислушивался! Всё ждал хоть единого слова одобрения. Так на него, козла, рука и не поднялась.

Лаура Хауреги, Тлалпан, Мехико, январь 1976 года. Вы когда-нибудь видели эти документальные кадры про птичек, которые обустраивают себе место для брачного танца? Знаете, что они строят целые башни, сады, расчищают пространство в кустах? И пару найдёт только тот, кто построил лучше других и станцует лучше других. Нет, не знаете? Глупый самец доводит себя до истощения, выступая перед самкой.

Артуро Белано как раз из таких, самовлюблённый и глупый павлин. А висцеральный реализм — его вычурный брачный танец, чтобы заполучить меня. Только заполучить невозможно, потому что я больше его не любила. Обаять девушку стишком — дело нехитрое, только как ты её удержишь? И не только стишком, а пусть даже целым движением.

Почему какое-то время я продолжала общаться с теми же людьми, что и он? Ну, во-первых, на тот момент это были и мои друзья тоже, хоть потом они мне надоели. Можно начистоту? Университет — это настоящее, биофак — настоящее, преподаватели настоящие, мои соученики настоящие, их ощущаешь, понятно, какие они ставят перед собой цели, чего они хотят добиться и как. А с этими всё по-другому. Али Чумасеро, великий поэт (он же не виноват, что его так назвали), он был настоящий, он после себя оставил что-то реальное. А вот они ничего не оставили. Пошли, как крысята, на дудочку: Улисес дудел, а Артуро вёл их на гибель. Что здесь не так? Постараюсь сформулировать возможно короче: почти всем им тогда было хотя бы за двадцать, а вели они себя максимум на пятнадцать, вы об этом задумывались?

Луис Себастьян Росадо, вечеринка в доме семейства Мооре, больше двадцати человек, лужайка и сад с фонариками в траве, район Лас Ломас, Мехико, июль 1976 года. Не столько по воле случая, сколько ей вопреки, как и вопреки всякой логике, я всё же встретился с Дивношкурым. Как он добыл мой телефон, неизвестно. Сказал, позвонил в редакцию «Линеа де Салида», и там дали номер. Здравый смысл останавливал, но (какого, в конце концов, чёрта! я что, уже не поэт?) я согласился увидеть его в тот же вечер, в кафе Южных Повстанцев, куда иногда заходил. Конечно, мелькнула мыслишка, что явится он не один. Я вошёл с опозданием на полчаса, совершенно готовый развернуться и уйти, если он с компанией, но от одного его вида — Дивношкурый сидел и писал, ложась грудью на стол, совершенно один, — так вот, этого вида хватило, чтобы внутри, там, где раньше был холод и всё онемело, сделалось вдруг горячо.

Я спросил себе кофе. Сказал, чтоб он тоже чего-нибудь взял. Он взглянул мне в глаза и невесело