Дикие сыщики - Роберто Боланьо

3

Мануэль Маплес Арсе{54}, прогуливаясь по Кальсада дель Серро, Чапультепекский лес, Мехико, август 1976 года. Этот парень, Артуро Белано, пришёл ко мне брать интервью. Я один раз его только и видел. С ним были два других парня и девушка, как их всех звали — не знаю, они больше молчали, я заметил, что девушка — американка.

Я сказал, что ненавижу магнитофоны по той же причине, по которой мой друг Борхес ненавидел зеркала. Вы дружили с Борхесом? — спросил Артуро Белано с таким удивлением, что я чуть обиделся. И достаточно близко, ответил я, хоть это и было в далёкие дни нашей юности. Американка спросила, за что Борхес ненавидел магнитофоны. Я отвечал: очевидно, по своей слепоте. Отвечал по-английски. Причём тут слепота и… магнитофоны? — растерялась она. Они напоминают ему, в какую ловушку может завести слух, — объяснил я. Слышать собственный голос, собственные шаги, они же шаги врага. Американка смотрела, как зачарованная, и кивала. У меня сложилось впечатление, что она имеет весьма поверхностное представление о том, кто такой Борхес, а уж с моими произведениями и вообще не знакома, хотя меня переводил Джон Дос Пассос. Да вряд ли она и Дос Пассоса знала.

Но я потерял нить. На чём я остановился? Так вот, я сказал Артуро Белано, что магнитофона не нужно, пусть лучше оставит вопросы, и я все ответы ему напишу. Он согласился. Вырвал лист бумаги, сел и записал вопросы, пока я показывал своё жилище сопровождавшим его ребятам. Когда он дописал, я велел принести нам напитки, и мы несколько разговорились. Выяснилось, что у Аркелеса Велы{55} и Германа Листа Арсубиде{56} они интервью уже брали. Вы действительно считаете, что кого-нибудь в наши дни может заинтересовать эстридентизм? — спросил я. Он ответил: конечно, маэстро, — или как-то ещё в этом роде. А по моему мнению, эстридентизм относится разве к истории литературы, потому и заинтересовать теперь уже может только учёного, филолога, сказал я. Меня же он интересует, возразил он, а я никакой не учёный. Ну бог с тобой.

На ночь глядя, прежде чем лечь, я прочитал этот список. Более-менее стандартные вопросы юного энтузиаста-любителя, не очень сведущего в теме. Черновик я составил тут же. На следующий день переписал набело, а через три дня, как мы договорились, он пришёл за ответами. Горничная впустила, но, согласно моим инструкциям, сказала, что меня нет дома и вручила пакет, который я приготовил заранее: анкета с ответами и две мои книги, которые я постеснялся ему надписать (по-моему, современная молодёжь презирает подобные сентиментальные жесты). Это были «Ступени внутренней стремянки» и «Город». В это время я находился по другую сторону двери и прислушивался к тому, что происходит. Женщина сказала: вот вам оставил сеньор Маплес. Молчание. Очевидно, Артуро Белано забрал пакет и ждал, что она ещё скажет. Потом я услышал, как он благодарит и уходит. Если он придёт ещё раз, подумал я, всё, что я делал, будет оправдано, если однажды он явится мне на порог без приглашения, предупреждения, не назначая времени встречи, а просто затем, чтобы поговорить, чтоб послушать тысячи старых историй, которые я могу ему порассказать, чтобы я посмотрел его стихотворения, — я тогда буду оправдан. Всем поэтам, включая любого самого ярого авангардиста, нужен отец. Эти же, как по призванию, были сироты. Больше он не приходил.

Барбара Паттерсон, в номере гостиницы «Лос Клаве-лес», авенида Ниньо Пердидо на углу с Хуан-де-Диос-Песа, Мехико, сентябрь 1976 года. Пескосып геморройный, чтоб у него на спине хуй вскочил, сразу видно, дедок себе на уме, эти бесцветные глазки — ну обезьянка и обезьянка! Скучает дедок, как пить дать такой не упустит возможности повозить меня мордой об стол, но я же дура, я вечно им всем подставляюсь, наивная дура, так что дальше всё шло, как всегда. Борхес. Дос Пассос. Давай, налетай, кто там ещё не успел вытереть ноги о Барбару Паттерсон, а потом ещё смотрит, сволочь, с сочувствием: не волочёт бледноглазая гринга, и нафига вы её притащили? Уж разве затем, чтоб я насрал ей на голову? Ну давайте. А Рафаэль стоит рядом как ни в чём не бывало, коротышка несчастный, и хуем не ведёт — прям так и надо, чтоб каждый старый пердун великой мексиканской литературы меня опустил у него на глазах. Потом этот старый козёл заявляет, не надо магнитофона (знала бы, не разбивалась в лепёшку его добывать), и вместо того чтоб спустить с него штаны и засунуть ему этот магнитофон в зад, эти только поддакивают — как вам угодно, маэстро Великий Поэт Плейстоценовой Эры, сейчас мы тут всё от руки вам изобразим, лишь бы вы были довольны. Ну, старый павлин распускает свой хвост и давай: С этим я дружил, с тем, их уже и на свете-то никого нет, а если кто и остался, то в глубоком маразме, и всё норовит «барышня», сам обосрал барышню с головы до каёмки на джинсах, а сам всё лезет ко мне по-английски, сил отвечать никаких, говорю то «да», то «нет», то «не знаю» (причём «не знаю» чаще всего), а потом, как ушли, говорю Рафаэлю: дом-то какой, не дом, а усадьба, и где старый хрен накрысятил столько бабла? А Рафаэль типа «некогда мне тут с тобой» и совсем уже было рванулся к Артуро Белано, но я говорю: тебе всегда некогда, когда МНЕ хочется пообщаться, когда МНЕ очень надо, тебе наплевать, а он: не приставай, Барбарита, попозже, отбрил, как ребёнка — ребёночек такой, сантиметров на десять выше его и килограмм на пятнадцать больше по весу (на диету надо садиться, но разве с мексиканской едой сядешь, будь она неладна), меня можно только иметь в рот по всем подворотням, а поговорить со мной, когда МНЕ надо, — нет, куда там, тебе прям сейчас, говорит, приспичило, чтоб я всё бросил? Хорошо ещё Белано с Лимой ушли вперед и не слышали, а главное, не видели, в каком я состоянии, у меня небось такая рожа была, по крайней мере по ощущению, меня просто перекосило от злости, да пошёл на хуй, мудак, говорю, чтоб не сказать чего похуже, повернулась и пошла. Прорыдала весь день. Теоретически в Мексике я оказалась, чтобы писать диссертацию по Хуану Рульфо, но на поэтических чтениях