Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Всё время писал, это главное в нём, что мне запомнилось, — на полях краденых книг, на обрывках бумаги, которые вечно терял. И писал он отнюдь не стихи, а бессчётные строфы единой и странной поэмы, которую при лучшем случае всё хотел объединить из кусочков… А Белано писал в тетрадках… Мне они оба до сих пор должны…

Хасинто Рекена, кафе «Кито», ул. Букарели, Мехико, ноябрь 1976 года. Иногда они пропадали, но никогда не дольше, чем на два-три дня. Как ни спросишь куда, всегда за товаром. На этом они умолкали и больше ни слова. Конечно, кто был к ним поближе, даже не зная, куда они едут, имел представление, чем они там занимаются. И одним было плевать, а другие считали, что нехорошо уж совсем опускаться до люмпенов. Такой псевдоинтеллигентский перегиб по молодости лет. А третьим так даже очень нравилось, особенно то, что эти левые деньги Лима с Белано охотно расшвыривали на других. Я входил в число этих последних. Жизнь не задалась. Любимая женщина забеременела. Работы нет. Хочитл на четвёртом месяце, поселились в гостинице рядом с памятником Революции, на улице Монтес. Платил её отец. Вроде пансиона — комната с ванной и крошечная кухонька, где хоть готовить можно самим, чтоб не тратиться на общепит. Эту комнату, больше похожую на небольшую квартиру, отец Хочитл снимал задолго до того, как в неё въехали мы с его беременной дочерью. Видно, водил туда женщин. Отдал её нам при условии, что мы поженимся. Я согласился, конечно, чуть ли ему не поклялся. Хочитл промолчала, сверля его взглядом. Интересный, кстати, мужик. Старый, сошёл бы скорее за деда, чем за отца, но в нём было что-то такое, что мороз по коже. Особенно в первый раз. У меня-то уж точно. Неожиданно крепкий, высокий — Хочитл-то миниатюрная, тонкая кость, а отец, значит, лось, весь в морщинах, почти темнокожий (это в Хочитл от него), все разы, когда я его видел, он был в костюме, при галстуке. Даже костюмы менял — один тёмно-синий, другой коричневый. Не новые, правда, но хорошего качества. Иногда, и особенно по вечерам, поверх костюма накидывал плащ. Когда Хочитл привела меня знакомиться, а по сути просить о деньгах, старик осмотрел меня с ног до головы и говорит, пошли, хочу переговорить с тобой наедине. Ну попал, подумал я, но куда денешься, пошёл, естественно, и готов был выслушать всё что угодно. А он только одно и буркнул: открой, говорит, рот. Что?! Рот открой. Я открыл рот, старик говорит, куда дел три зуба (у меня трёх зубов не хватает). Подрался, говорю, ещё когда в школе учился. Что, с дочкой моей уже без зубов познакомился? Да, говорю, так и так, без зубов познакомился. Стало быть, любит тебя, подлеца. (Он перестал жить с семьёй, когда ей было лет шесть, но раз в месяц встречался с Хочитл и сестрёнками). Потом говорит: бросишь её — убью. Заявил это, глядя в глаза своими крысиными буркалами (даже зрачки как в морщинах), уставился неподвижно, но голос ничуть не повысил, как в гангстерских фильмах у какого-нибудь Орола. Вполне вероятно, что этот отец — он и есть прототип для такого вот фильма.

Я, конечно, поклялся, что никогда в жизни, особенно раз уж теперь она мать моего ребенка, и на этом наша приватная беседа закончилась. Мы вернулись к Хочитл, старик дал нам ключ от своего холостяцкого логова, сказал, что платить будет сам, чтоб мы даже не дёргались, он разберётся, вручил ещё пачку купюр.

Когда он ушёл, у меня как гора с плеч свалилась. Конечно, в первую очередь от того, что появилась крыша над головой. Про деньги мы быстро поняли, что он будет давать лишь едва перебиться. При этом у нас у обоих не то чтобы были запросы, но всё-таки чего-то хочется кроме еды, а так далеко отцовская щедрость уже не распространялась. На одежду, к примеру, мы и не тратили, просто носили что есть, но хотелось иногда и в кино сходить, и в театр, одни транспортные расходы — маршрутка, метро — составляли приличную сумму, мы же всё время ездили на семинары в Каса дель Лаго, в университет (в остальные места, живя в центре, ходили пешком). Официально студентами мы нигде не числились, но хотя бы по разу перебывали во всех существующих студиях, творческих мастерских, у нас была к этому страшная тяга — делали себе по паре бутербродов и, довольные, отправлялись на занятия, слушали чтение новых стихов, их разбор, кто что скажет, иногда сами высказывались (Хочитл чаще, чем я), а поздно вечером выходили на улицу, шли на автобус, в метро или пешком до самого дома, а по пути доставали бутерброды и ели, любуясь ночными видами Мехико. Я всегда любил ночной город до дрожи, прохладные, но не холодные ночи с особым сиянием, будто специально созданные для того, чтоб гулять, заниматься любовью, болтать без остановки, чем мы и занимались с Хочитл. Представляли, какой у нас будет сын, обсуждали поэтов, которых мы только что видели, и их стихи, книжки вообще обсуждали.

На одном таком семинаре мы, собственно, и познакомились с Улисесом Лимой, Рафаэлем Барриосом и Дивношкурым. Мы были там в первый раз (или, может, второй), появился Улисес, мы сразу сдружились, домой пошли вместе, где-то в маршрутке Дивношкурый клеился к Хочитл, а я слушал Улисеса Лиму, потом говорил, и он слушал меня, Рафаэль по очереди поддакивал то мне, то Улисесу, и ощущение было такое, будто я наконец нашёл не просто родственную душу, а истинного поэта с головы до ног, человека, который способен выразить словами то, что я только чувствую, и эта ночь на всю жизнь так и осталась одним из моих драгоценнейших воспоминаний. Мы даже когда пришли домой спать, проговорили с Хочитл до четырёх утра, не могли успокоиться. Позже я познакомился с Артуро Белано, Фелипе Мюллером, Марией Фонт, Эрнесто Сан Эпифанио и остальными, но такого сильного впечатления, как Улисес, на меня не произвёл никто. Затащить Хочитл в постель пытался, конечно, с тех пор не один Дивношкурый, там трудились и Панчо с Монтесумой (братья Родригесы), и все вплоть до Рафаэля Барриоса. Иногда я говорил Хочитл: да скажи им уже, что ты беременна, они тебя сразу оставят в покое. Она только смеялась и говорила, пусть пристают, мне они не мешают. Ну как хочешь, отвечал я. Ревность мне совершенно чужда. Но как-то раз, и я это отчётливо помню,