Дикие сыщики - Роберто Боланьо

дальше больше!), — одним словом, жила полной жизнью, шагала в ногу со временем, так, как я выбрала и захотела. И вот подобралась к шестьдесят восьмому году. Или же он подобрался ко мне. Сейчас хочется думать, что было предчувствие, что-то повисло в воздухе баров уже в феврале или марте, но точно ещё до того, как шестьдесят восьмой стал тем, чем он стал. Теперь мне смешно даже вспомнить. Смешно — обрыдаться. Вы спрашиваете, почему обрыдаться? Да вот, с одной стороны, я всё видела, а с другой… Да ничего я не видела в упор. Можно это понять? Я ведь сидела на факультете, когда туда вторглись войска сажать и расстреливать всех, кого ни придётся. Нет, в университете народу погибло мало. Кто погиб, так это, в основном, в Тлателолько. Надолго останется имечко в народной памяти. Но когда на территорию кампуса вошли войска, полицейский спецназ и всех стали хватать, я была на факультете. Сейчас в это трудно поверить. Сижу в туалете на одном из этажей (кажется, на четвёртом, но точно не помню), с задранной юбкой, как любят изображать в нашем фольклоре, и читаю книжку. Утончённейшие стихи дона Педро (уж год как его не стало), грустный был человек, такая боль по Испании и вообще по всем на свете, кто б мог подумать, что именно эти стихи я буду читать в туалете в минуту, когда суки-спецназовцы будут входить в университет. Я считаю, что жизнь, уж простите за отступление, полна чудес и загадок. Благодаря Педро Гарфиасу, этим стихам и поганой привычке читать в туалете, я последняя спохватилась, что в университет нагнали полицию, ввели войска и теперь хватают всех подряд. Я просто услышала звуки. Урчание, как показалось, из недр собственной же души. А шум нарастал, и когда я наконец обратила внимание, в соседней кабинке кто-то спустил, хлопнул дверью и вышел. Шаги по коридору. Я разобрала, что крики доносятся снизу, с лужайки, с ухоженной травки, качающей наш факультет на волнах словно остров уединения и доверительных слов о любви. И обволакивающий меня околоплодный пузырь — стихи Педро Гарфиаса — сделал «пуф!», я встала, закрыла книжку, спустила, выглянула за дверь и громко спросила, что здесь происходит. В уборной никто не ответил, давно испарились все, кто там был. Я ещё раз спросила: «Что, никого нет?» — хотя было ясно, никто не ответит. Наверное, вам знакома подобная сцена. Вымыла руки, взглянула в зеркало — сухопарая девка, высокая, рыжая, и на лице не по возрасту много морщин, Дон Кихот в женском варианте, как когда-то выразился Педро Гарфиас, — а потом вышла в коридор и окончательно убедилась, да, действительно что-то происходит: коридор пуст, а несущиеся по всем лестницам раскаты — как вопль истории. Как я себя повела? Как, наверное, каждый бы на моём месте. Приникла к окну и стала рассматривать, что там внизу (внизу были солдаты), подбежала к другому (внизу БТРы), к следующему, последнему — внизу фургоны, в которые запихивают преподавателей и студентов, как в сцене из фильма про Вторую мировую войну с вкраплениями из мексиканской революции, с Марией Феликс и Педро Армендарисом в главных ролях, экран тёмный, а фигурки на нём как бы фосфоресцируют, светятся — так, говорят, видят люди в состоянии помешательства или сильного страха. Тогда я сказала себе: Аусилио, лучше не двигайся с места, не надо тебе добровольно ступать на этот экран, пусть хотя бы потрудятся, чтоб затащить тебя в это кино. Я вернулась назад в туалет, причём не просто вернулась, а опять заперлась в той же кабинке, то есть буквально уселась с подвёрнутой юбкой и спущенными трусами, хотя, если угодно, никакой физиологической потребности я не испытывала (по идее, в таких ситуациях живот схватывает медвежья болезнь, но у меня ничего не схватило). Снова открыла книжку Педро Гарфиаса. Читать не хотелось ни капли, но я себя просто заставила: медленно-медленно, слово за словом, строфу за строфой, пока в коридоре не раздался кованый звук — сапоги? Но вряд ли, уговаривала я себя, вряд ли сюда сунутся, а снаружи что-то такое уже прозвучало, «здесь всё в порядке», а может, другие какие слова, и, вероятно, тот же козёл, что их произнёс, толкнул дверь туалета, я моментально приподняла ноги, как балерина у Ренуара, с трусами на костлявых щиколотках, сползших на туфли, даже не туфли это были, а такие жёлтые плоские тапочки, очень удобные, и стала ждать — неужели он будет, одну за другой, проверять все кабинки? А я не открою, я буду держать свой последний редут независимого УНАМа, жалкая уругвайская писака стишков, имеющая такое же право на любовь к этой стране, как кто угодно другой. Так вот, пока я ждала (а вокруг специфическая тишина, будто время распалось на множество разных потоков, текущих каждый в своём направлении, чистое время, без слов и без действий), я одновременно как бы увидела со стороны и себя, и солдата, который сейчас, как зачарованный, смотрится в зеркало, мы на минуту застыли каждый в своей позе в женской уборной на четвёртом этаже факультета философии и литературы. И на этом всё кончилось. Шаги стали удаляться, дверь хлопнула, и мои ноги непроизвольно, сами по себе, вернулись в изначальное положение. По-видимому, я просидела в кабинке ещё часа три. Помню, вышла, когда наступил уже вечер. В этой, стоит признать, неизведанной ситуации я всё же знала, что делать. Знала, в чём на данный момент состоит мой долг. Поэтому я приникла к единственному окошку в уборной и обозрела окрестности. Увидела солдата, теряющегося вдалеке. Увидела силуэт БТР или тень его. У меня образовалось нечто вроде портика, какими они бывают в древнеримской или древнегреческой литературе. Вообще обожаю греческую литературу, от Пиндара до Йоргоса Сефериса. Я увидела, как по университету гуляет ветер, резвится в последних остатках светлого дня. Я знала, что делать. Я знала. Сдаваться нельзя. Села на кафель в женском туалете и, пользуясь последними лучами света, прочла ещё три стихотворения Педро Гарфиаса, окончательно закрыла книжку и сказала себе: Аусилио Аакутюр, уругвайка, латиноамериканка и поэтесса, ты только не вздумай сдаваться. Твердила себе только это. В голове мелькали сцены из прошлого, как вот сейчас. Разные вещи. Вам-то, наверное, неинтересно, вы хотите побольше узнать про Артуро Белано… Да, я его знала мальчишкой шестнадцати-семнадцати лет, в 70-м году, я тогда была матерью всей молодёжи в поэзии Мексики, он же — мальчишкой, и пить-то ещё не умел, страшно, помню, гордился, что в