Дикие сыщики - Роберто Боланьо

5

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Тогда я сказал: ребята, а что будем делать, когда кончится мескаль? Они отвечают: спустимся купим ещё бутылку, сеньор Сальватьерра, вы, то есть ты, не волнуйтесь. Ну, раз так решили (то есть хотя б обнадёжили), я что, я снова опрокинул рюмашку. Эх, какой мескаль делали! Разве теперь так умеют? Стало быть, выпил я, подошёл к своим полкам, пылища аж жуть, сколько лет я их не протирал, и, поверьте мне, не потому, что разлюбил свои книги, просто жизнь такая пошла, существуешь день заднем, не чувствуя боли, почти не ощущая себя, у некоторых (слава богу, не у меня) вообще состояние как под гипнозом, пока не заработают дырку в мозгу (открывается там что-то, какой-то канал в левом полушарии, тоже, образно выражаясь, проблема утечки памяти, если кому понятно). Тут поднялись и ребята, я прямо почувствовал, как они дышат мне прямо в затылок (тоже, тоже образно!), и, не поворачиваясь, спросил, рассказали ли Герман, или Аркелес, или Мануэль, чем я занимаюсь, чем я ежедневно зарабатываю на жизнь. Они сказали, нет, Амадео, никто ничего не рассказывал. Я весь приосанился и заявил — я пишу, — но при этом издал то ли смешок, то ли в кашле зашёлся, — на всю эту жопу, где мы с вами живем, нас только двое таких и осталось, я да Октавио Пас, только двое способны ещё заработать себе кусок хлеба писательским трудом. Установилась, если можно так выразиться, благоговейная тишина. Тот вид тишины, который, по слухам, устанавливался, когда люди смотрели на Хильберто Овена. И тогда я сказал, по-прежнему стоя спиной и упершись глазами в корешки книг: я работаю здесь за углом, на площади Санто Доминго, сочиняю прошения, жалобы, письма. И я засмеялся, подняв клубы пыли над полками, сразу стали видны и названия, и авторы (вот и сметать не пришлось) на корешках моих папок, где я сохранил неизданные материалы эпохи. Мне вслед и они коротко рассмеялись, хорошие ребята, вежливые, а я наконец нашёл нужную папку. Вот она, сказал я, вот тут вся моя жизнь, а заодно и единственное, что осталось от Сесарии Тинахеро. И они, вместо того, чтобы жадно наброситься и начать рыться — ведь за этим они и пришли, — удержались и только спросили, пишу ли я людям любовные письма. Я всё пишу, сказал я, положив папку на пол и подливая себе ещё «Лос Суисидас», письма, которые матери пишут своим сыновьям, письма, которые пишут родителям, письма мужьям в тюрьму и, конечно, любовные, эти последние лучше всего, одни чистые и наивные, другие пышат страстью, а то и всего понемножку, как в аптекарском зелье, да и писец иногда кое-что добавляет по собственному разумению. Какая интересная профессия, сказали они. Ну, после тридцати-то лет под портиком Санта Доминго, может, не такая уж интересная, сказал я, открывая папку и перебирая бумаги в поисках единственного сохранившегося у меня экземпляра «Каборки» — журнала, которым когда-то в таинственных и несбыточных грёзах руководила Сесария.

Хоаким Фонт, психиатрическая клиника «Тихая обитель», шоссе Дезьерто де лос Леонес, пригород Мехико, январь 1977 года. Есть литература для тех, кому скучно. Такая преобладает. Есть литература для тех, кто спокоен. И эта, по-моему, лучше всего. Бывает ещё литература для тех, кому грустно. И литература для тех, кому весело. Литература для тех, у кого жажда знаний. И для отчаянья тоже есть своя литература. Такую хотели писать Улисес Лима с Белано. Большая ошибка, как станет ясно из моих последующих рассуждений. Возьмём, например, среднего читателя — человека взрослого, уравновешенного, образованного, ведущего более-менее нормальный образ жизни. Покупателя книг и толстых журналов. Вот он перед вами. Он может читать не только то, что пишется для уравновешенных и спокойных, он и другое может читать и оценивать критическим взглядом, не усложняя чрезмерно и не доводя до абсурда, а, так сказать, беспристрастно. По крайней мере, я так считаю. Я никого не пытаюсь обидеть. А теперь возьмём читателя, находящегося в состоянии отчаяния — целевую аудиторию для литературы отчаяния. И что мы увидим? Во-первых, речь всегда идёт о людях незрелых, либо буквально юнцах, либо взрослых, которые так и не выросли. Знаете этот нервозный затравленный тип, то есть, простите за выражение, тех мудаков, которые когда-то кончали с собой, прочитав «Юного Вертера»? Во-вторых, читатель этот очень ограничен. Почему ограничен? Элементарно. Потому что он не способен читать ничего, кроме литературы отчаяния. Этот тип, например, не способен прочесть до конца «В поисках потерянного времени», или «Волшебную гору» (по моему скромному разумению, сама парадигма литературы спокойной, уравновешенной, самодостаточной), или, если уж на то пошло, «Отверженных», или «Войну и мир». Понятно я объясняю? Ну вот и хорошо. Так что я говорил с ними, предупреждал об опасности — то, с чем придётся столкнуться. И всё как об стенку горох. Пункт второй: читатель в отчаянии редок, как золото в приисках Калифорнии. Он вырабатывается без остатка. Почему это так? Очевидно! Нельзя в отчаянии прожить жизнь — под конец боль переломит тело, под конец её нельзя будет больше терпеть, ясность рассудка подвергнется страшной эрозии, вымытая словно почва потоком. Отчаявшийся читатель (а тем более отчаявшийся читатель поэзии — вы уж поверьте мне на слово, этого состояния вообще нельзя долго вынести!) перестаёт интересоваться книгами, отчаявшийся читатель неминуемо становится просто отчаявшимся человеком, а вовсе уже не читателем. Либо вылечивается! И, дойдя до крайней точки, начинает медленно-медленно, словно как в вате, как под дождём, под осадками транквилизаторов, трусить обратно к литературе, написанной для спокойных, собранных и хорошо выспавшихся накануне. В сущности, это называется (я это так называю, даже если кроме меня так это не называет никто), так вот именно это называется взрослением. При этом я вовсе не хочу сказать, что, перебесившись, люди перестают читать книги, написанные для отчаяния. Конечно они их читают! Особенно если хорошие книги, или хотя бы нормальные книги, или им кто-то подложил их под нос. Но в глубине души им это скучно! Это горькая литература, и её холодное оружие, её повешенные мессии не пронзают им сердце так, как страница спокойного, внятного текста, технически доработанная до полной ясности. Я говорил. Я их