Дикие сыщики - Роберто Боланьо

бы не помешало, сказал он. И я ответил, наверно, едва слышным голосом, там нет горячей воды. И отлично, сказал он, холодной ещё даже лучше, вот я всегда моюсь холодной, в мансарде горячей нету. И я дал увлечь себя в ванную, разделся, открыл кран, и под струей холодной воды чуть не потерял сознание, тело так сжалось, что я ощутил свои кости, закрыл глаза, даже, может быть, вскрикнул, и он вошёл в душ и обнял меня.

Что было потом, останется при мне. Я же всё же романтик. Через несколько часов, когда мы лежали в темноте, я спросил, кто дал ему говорящее имя, такое удачное, Дивношкурый. Так меня зовут, сказал он. Конечно, тебя так зовут, но кто первый придумал? Я хочу о тебе всё знать, и так далее, все эти вещи, которые люди друг другу шепчут потом на подушке, превращаясь немножко в тиранов и резко глупея. И он сказал: Мария Фонт, и замолчал, как будто внезапно на него накатили воспоминания. Во тьме его профиль показался мне очень грустным — задумчивым и грустным.

Я спросил у него, возможно, не без следа иронии в голосе (наверное, ревность и грусть овладели мной тоже), не та ли Мария Фонт, которая получила премию Лауры Дамиан? Нет, сказал он, получила Анхелика, а Мария — её старшая сестра. Он добавил что-то ещё про Анхелику, я не запомнил. У меня сам собой вырвался вопрос: а ты спал с Марией? И он отвечал (какой грустный, красивый был в тот момент его профиль), я спал со всеми поэтами Мексики. Страшный ответ. В такие моменты нужно или смолчать, или утешить какой-нибудь лаской, но я не смолчал, не утешил я продолжал задавать вопросы, каждый последующий ужасней, чем предыдущий, и с каждым новым вопросом я увязал всё глубже и глубже. Расстались мы в пять утра. Я поймал такси у Повстанцев, он скрылся в движении куда-то на север.

Анхелика Фонт, ул. Колима, район Кондеса, Мехико, июль 1976 года. Это были странные дни. Я считалась девушкой Панчо Родригеса. Фелипе Мюллер, чилийский приятель Артуро Белано, тоже в меня был влюблён, но Панчо мне нравился больше. Чем? Не знаю. Знаю только, что нравился Панчо. Незадолго до этого я получила премию Лауры Дамиан среди молодых поэтов. Знакома с самой Лаурой Дамиан я никогда не была, знала только родителей и огромное множество разных людей, которые как-то с ней соприкасались, даже её очень близких друзей. После одной вечеринки — гуляли два дня — мы с Панчо вступили в интимные отношения. Во вторую из этих ночей. Сестра мне сказала, смотри, хорошенько подумай. Слушать подобные советы из её уст было просто смешно. Она сама перед этим с кем только и не спала. С Дивношкурым. С Монтесумой Родригесом — младший брат Панчо. Ещё с одним алкоголиком по прозванию Хромоногий, человек лет за тридцать, поэт. Но этого ей хватило ума хоть в дом не волочь. Сказать начистоту, мне опротивели её любовники. Я ей как-то сказала, трахайся с ними в их собственных гадюшниках. Она ничего не ответила, только заплакала. Всё же она мне сестра, я её очень люблю, но — она истеричка. Как-то раз Панчо принялся со мной обсуждать её жизнь. Говорил так долго, что я подумала, не иначе и этот с ней спал. Только вряд ли. Любовников своей сестры я знала наперечёт: слушала каждую ночь, как они стонут в трёх метрах от моей постели, могла отличить одного от другого по звуку и по манере кончать — одни сдержанно, другие бурно. По всяким словечкам, которые они нашёптывали моей сестрице.

Так что Панчо с ней не спал. Спал он со мной. Не знаю, как так случилось, что я его выбрала. Несколько дней даже честно считала, что влюблена, хотя где там, какая любовь… Первый раз было больно. Я ничего не почувствовала, только боль, но, что касается ощущений, острым не было даже и это. Сняли номер в гостинице, где-то в Герреро. Наверное, самое место, куда проститутки водят клиентов. Панчо, как кончил, так и заявил: а теперь мы поженимся! Дескать, люблю-не могу. Ты со мной будешь счастлива. Я так ему посмотрела в лицо и подумала, вот сумасшедший. А ещё позже сообразила, он меня просто боится, он — меня, и мне стало грустно. Таким маленьким, жалким я раньше его и не знала, и это расстроило.

Любовь между нами происходила ещё пару раз. Больше не было больно, а было приятно. Панчо не мог не заметить, что наш роман угасает со скоростью… даже не знаю чего, вспыхивает и гаснет. Как окна фабрики по вечерам — все ушли, гаснет свет? Нет, скорее учреждения — было и нет, все ушли, анонимно сливается с тьмой. Примитивное сравнение, но Панчо понравилось бы. Особенно если вставить чуда пару-тройку бранных слов. И я поняла, что он понял, и как-то вечером после чтений сказала, что хватит, всё кончено. Он не то чтобы очень расстроился. Кажется, где-то неделю потом всё пытался затащить меня снова в постель. Потом приставал с той же целью к сестре. Удалось ли, не знаю. Проснулась так раз среди ночи — Мария трахалась с тенью. Хватит, дайте поспать, сказала им я. Что толку читать сестру Хуану, если ведешь себя как обыкновенная блядь? Включила свет и увидела, что с ней Дивношкурый. Я сказала, чтоб он убирался, а то вызову полицию. Любопытно, что Мария не возмутилась. Дивношкурый натянул штаны и принёс извинения, что разбудил. Моя сестра не шлюха, бросила ему я. Знаю, что моё второе высказывание противоречит первому, но расхождение разве в словах, а на деле… как объяснить? Когда Дивношкурый ушёл, я залезла к Марии в постель, прижалась, заплакала. Потом очень скоро начала работать в университетском театре. Отец хотел разослать мои рукописи по издательствам, но я не дала. В деятельности висцеральных реалистов я не участвовала. Я о них слышать не желала. Впоследствии Мария рассказала, что Панчо тоже вышел из группы. Не знаю, действительно вышел, то есть ему тоже всё надоело, или его исключили (другими словами, выгнал Артуро Белано). Бедный Панчо. А его брат Монтесума остался. По-моему, я видела какие-то его стихи в антологии. Так или иначе, в доме у нас они больше не появлялись. Поговаривали, что Артуро Белано и Улисес Лима пропали где-то на севере, как-то я подслушала разговор между родителями. Мама смеялась, я помню, сказала, куда они денутся. А вот