Дикие сыщики - Роберто Боланьо

отец за ней ходил, мы брели по этой пустоши, я пыталась рассказывать про книжки, которые читала, а он не читал, и пейзаж вокруг нас оставался всё тот же. И так пока не услышали, что отец гудит нам, и не увидели человека с лошадью. Верхом тот не сел, а вёл под уздцы. Когда мы вернулись к домику, отец с этим соседом уже укатили куда-то в машине, обсуждать свои дела, а лошадь ждала нас привязанная. Давай ты первый, сказала я. Он сказал, нет (было видно, опять голова у него где-то в другом месте), давай ты. Я решила не спорить, влезла на лошадь и сразу пустила галопом. Когда я вернулась, он сидел на земле и курил, прислонившись спиной к стене постройки. А ты хорошо ездишь, сказал он. Потом поднялся, подошёл к лошади и сказал, что не привык без седла, но всё равно влез, попрыгал, и я показала ему, в каком направлении ехать, объяснив, что там есть река, а точнее, только русло, сейчас пересохшее, но в дождь оно наполняется, и там становится очень красиво, и после этого он сорвался галопом. Он хорошо ездил верхом. Я сама езжу неплохо, но он ездил так же, если не лучше — тогда показалось, что лучше, — без стремян скакать галопом непросто, а он ускакал, приникнув к лошадиной спине, и скрылся из виду. Пока я ждала, пересчитала окурки, погашенные об стену, и мне захотелось научиться курить. Когда, несколько часов спустя, мы возвращались домой в машине отца, он впереди, я сзади, он сказал, что, возможно, под толщей земли спит какая-нибудь пирамида. Я помню, отец перестал смотреть на шоссе, перевёл на него взгляд. Пирамида? Да, сказал он, в этих местах ими битком набито. Мой отец промолчал. Я спросила из темноты, с заднего сиденья, почему он так думает. Он не ответил. Потом мы заговорили о чём-то другом, но я всё думала, зачем он сказал про пирамиды.

Я всё думала о пирамидах. Думала про каменистый участок отца, и уже много позже, когда мы давно перестали встречаться, всегда, возвращаясь на эти пустынные земли, я думала о пирамидах, скрывающихся в глубине, вспоминала единственный раз, когда видела его на коне, скачущим по головам пирамид, и ещё — представляла, как он в одиночестве курит у мазанки.

Лаура Хауреги, Тлалпан, Мехико, январь 1976 года. До того, как мы с ним познакомились, у меня был роман с Сесаром Арриагой, а с Сесаром я познакомилась на семинаре поэзии в УНАМе, в Торре де Ректориа, там же, где с Марией Фонт и Рафаэлем Барриосом, там же с Улисесом Лимой, который тогда ещё не был Улисесом Лимой, а может, не знаю, и был, но мы называли его настоящим именем, Альфредо как-то там. И вот я была с Сесаром, и между нами любовь, или так нам обоим казалось, мы рьяно взялись за журнал Улисеса Лимы. Конец 73-го года, точнее сказать не могу, тогда лили сплошные дожди, я запомнила — каждый входивший вечно был мокрый до нитки. Позже мы стали комплектовать журнал, «Ли Харви Освальд» (как вам такое название), работали в архитектурном бюро у отца Марии, пили вино, приносили, кто что принесёт, мы с Софией, с Марией носили туда бутерброды, ребята обычно ходили с пустыми руками, хотя поначалу носили, кто повоспитанней, но воспитанные довольно быстро отсеялись, во всяком случае, перестали ходить регулярно, а потом появился Родриго Панчес, и меня это всё обломало, хотя я продолжала возиться с журналом, то есть как минимум приходила туда, в основном из-за Сесара, из-за Марии, из-за Софий (с Анхеликой мы никогда не дружили), а не для того, чтоб напечататься: в первом номере моего ничего не было, во втором должно было быть одно стихотворение, оно называлось «Лилит», но потом, уж не знаю, что случилось, его не поставили в номер. А вот Сесара взяли, оно называлось «Сесар и Лаура», очень душевно, однако Улисес то ли сам переделал название, то ли его убедил поменять, и получилось «ЗАО Лаура-Сесар», типичный Улисес Лима.

Так вот, поначалу роман, потом «закрытое общество Лаура-Сесар», и вправду похоже. Бедняга он, Сесар. Светлый шатен, довольно высокий, жил с бабкой (родители были тогда в Мичоакане) — моя первая взрослая любовь. Или последняя детская, если задуматься. Мы ходили в кино, пару раз в театр, я тогда записалась в танцевальную школу, и Сесар меня иногда провожал. Мы подолгу гуляли, болтали о книгах, проводили время вдвоём без каких-то особых занятий. Длилось это месяца три-четыре, а то и восемь-девять, но точно не больше, я его бросила, это я помню, что я от него ушла первая, в чём было дело, теперь уже трудно сказать, помню только, что Сесар отнёсся нормально и чрезмерно не убивался. Он учился тогда на втором курсе медицинского факультета, а я только что поступила на литературу и философию. В тот день я пропустила занятия, хотелось пообщаться с Марией не по телефону, и вот приезжаю, смотрю, а дверь в палисадник открыта. Я удивилась, они же всегда запирали, у матери доходило до мании, а тут позвонила в звонок и вошла в палисадник, дверь дома открылась, и на пороге стоял странный тип, которого я там раньше не видела. Он спросил, кого мне нужно. Это и был Артуро Белано. Ему тогда был двадцать один — тощий, с длинными волосами, в каких-то ужасных очочках, хоть и не так близорук, ну диоптрия-две на каждом глазу, но очки были страшные. Мы обменялись буквально парой слов, он был у Марии вдвоём с Анибалем — таким поэтом, который в то время за ней увивался, — но, когда я пришла, они уже уходили.

В тот же день мы увиделись снова. Весь день я плакалась Марии, потом мы поехали в центр покупать какой-то платок или шаль, и всё говорили и говорили (сначала про «Лаура-Сесар», потом обо всём на свете), в результате мы оказались в кафе «Кито», где Мария должна была встретиться с Анибалем. И часов в девять вечера появился Артуро. На этот раз он был с семнадцатилетним чилийским парнишкой по имени Фелипе Мюллер, сказал, что это его лучший друг — парень очень высокий и светлый, почти не раскрывал рта и, как привязанный, всюду ходил за Артуро. Естественно, подсели к нам. Потом подошли и другие поэты немного постарше Артуро, не висцеральные реалисты, среди всего прочего тогда ещё и висцерального реализма-то не существовало, это были просто друзья