Седой жених и другие рассказы - Франк Ведекинд

У меня мелькает мысль: особенно-то стараться ей не следовало бы, а в сущности, что мне за дело.

В открытой пролетке мы через мост св. Михаила возвращаемся домой. Париж простирается перед нами во всем своем блеске; может быть, я сделался через меру впечатлителен? Залитая ярким светом голубая Сена, по которой бороздят бесчисленные пароходики, черные буксиры и длинные, белые баржи, деревья на бульваре, увядающая зелень которых дрожит в теплом, ласкающем воздухе, а на ветвях там и тут качаются еще пестрые обрывки серпантина от последнего карнавала – все увеличивает мое прекрасное настроение, и мне начинает казаться, что Бог только для этого создал всю эту красоту. Моя дама предлагает мне партию пикета в Café de la Source. Сперва я кое-что проигрываю, но затем возвращаю все в две талии. После этого она снова выигрывает пять франков, прекращает игру и требует уплаты. Я утешаю ее завтрашним днем, но так как она не отстает, я, соображаю, что для нее в противоположность мне время – деньги, уступаю при условии, что она заплатит за мой кофе в Café Vachette.

У меня в кармане больше нет ни одного су.

Мы отправляемся в Café Vachette. Кельнер, который видит меня ежедневно в моем укромном уголке, с удвоенной вежливостью спрашивает, что нам угодно. Я ссылаюсь на мою даму. Последняя не может скрыть своего смущения. С опущенными глазами она едва произносит: «Две чашки кофе».

«С коньяком?» – спрашивает меня кельнер.

«Это зависит от моей дамы».

«Конечно, с коньяком!» – поспешно произносит она.

Мы оба чувствуем себя утомленными. Выпив одну чашку, я прошу заплатить также за вторую. Пять франков она держит еще в руке, и когда кельнер проходит мимо она заказывает еще одну чашку для меня.

Половина четвёртого. У меня больше нет времени. Мы доходим до Carrefour de l’Odéon и там расстаемся.

Я смотрю ей в след. Когда она заворачивает за угол улицы св. Сульпиция, я вспоминаю, что забыл спросить ее имя. Затем я возвращаюсь в свой отель, опускаю гардины и, не раздеваясь, ложусь в кровать.

Когда я снова перечитываю эти строки я замечаю в них одну характерную особенность. Как и все дневники, они не содержат никаких событий. Когда события врываются в жизнь, у человека пропадает всякое желание и охота к писанию дневников, и он снова возвращается к непосредственности ребенка или животного на условиях первобытной жизни.

Мне скучно

(1883)

9 февраля. Меня гложет такая адская скука, что я прибегаю к помощи дневника, к которому я уже не прикасался в течении 10 месяцев. Вильгельмина обедает с нами и когда Карл, и я провожаем ее вниз по склону, я обдумываю, чем я могу побудить ее к обмену нежностями в течении этой зимы. Она действительно превратилась в соблазнительную девушку: черные глаза, хорошенькая головка, красивые, полные руки. Ей уже исполнилось 27 лет, но она очевидно только теперь достигла своего полного расцвета.

12 февраля. Вильгельмина просит мне передать, что бы я проводил ее на каток и что она по уши влюблена. Когда я вхожу в ее будуар, она подает мне карточку кабинетного формата: это он. Пока я рассматриваю его, она берет альбом и, ужасно жестикулируя, читает несколько посвящаемых ему строк. На катке, бегая со мной под руку, она поминутно вытаскивает карточку, ласкает ее влюбленными взглядами и на каждом шагу теряет конек. На обратном пути повторяется та же история. Придя в мою комнату, она покрывает карточку поцелуями и начинает то вынимать, то снова вставлять ее в футляр, чтобы во всех подробностях и частностях насладиться ее прелестями.

Она хотела бы только месяц иметь право ездить вместе с ним. Он никто иной, как знаменитый тенор. За возможность провести полгода с ним она готова отдать всю свою жизнь. Я вполне понимаю ее: вся ее жизнь была так однообразна и вероятно будет такой же в будущем. Играя со мной в четыре руки, она при каждой паузе накладывает поцелуй на обожаемые черты. По окончании этого с ней начинается настоящая агония, она падает на кушетку и без малейшего сопротивления переносит мои ласки. Только время от времени она произносит замирающим голосом: «Фу, какой ты противный, какой ты противный!»

Да благословит тебя Господь, божественный тенор. Разве мог я предполагать, что вступление будет так просто. Мне начинает казаться, что в будущем меня больше не ожидает такая ужасная скука.

13 февраля. Вильгельмина встречает меня с распростертыми объятиями. Накануне вечером она не смогла бы спеть своей арии, если бы я перед тем не создал ей настроения. Их кружок готовится к постановке «Ружейный мастер». Она утверждает, что у меня мягкие, женские губы. Я, старый дурак, повторяю с ней мои старые, истасканные комедии. Она настаивает, чтобы между нами о любви не было и речи. Для меня лично совершенно безразлично, о чем будет речь. Если бы ее рот был создан только для разговоров, я бы попросту зашил его. Фонтан ее красноречия предупреждает с моей стороны всякую возможность атаки. Что касается меня, то в удовольствиях я люблю серьезность и спокойствие. Через десять минут, слава Богу, фонтан иссякает. Она уже посвятила мне стихотворение, в котором все-таки говорится о любви. Очевидно она еще не настолько владеет языком, чтобы избежать этого слова. Затем она рассказывает, где и как она научилась целоваться, скучная-прескучная история без высот и обрывов, из которой я, однако, вывожу заключение, что она с полным правом носить свою девичью фамилию. Внезапно она спрашивает, где научился я, но застигнутый врасплох, я закутываюсь в плащ мрачного молчания и в глубине души стыжусь своей учительницы, доброй старой тети Елены.

16 февраля. После обеда я отправляюсь за Вильгельминой, чтобы пригласить ее к ужину. Она требует, чтобы с сегодняшнего дня между нами все прекратилось. Я отвечаю, что я еще ничего не начинал, это она такая нетерпеливая, я же не вижу надобности спешить. Свое решение она выражает по крайней мере в шести стихотворениях. Она вынимает револьвер, прижимает меня к спинке кушетки и, держа взведенный револьвер перед моим лбом, читает эти стихотворения. Дрожа всем телом, я прошу ее прекратить свои шутки. Внезапно она набрасывает на мою голову белый, шелковый платок, падает мне на шею и целует через платок; приходит после этого в бешенство и бросает мне в лицо свою туфлю. Затем она начинает умолять меня посвятить