Седой жених и другие рассказы - Франк Ведекинд

я ухожу с экзамена, как мне кажется, очень эффектно, а в общем для меня все совершенно безразлично. В соседней комнате просматриваю ее геометрические чертежи, которые тоже не слишком геометричны. Я уже начинаю радоваться, что обману также и ее. Мысли о женитьбе исчезли. Меня больше не привлекает счастье иметь тестем старого председателя суда, а тем более ее – спутницей жизни. Вечером я работаю в своей комнате. Как и вчера, приходить старая бездельница Пузи и мяуканьем дает знать о своем приходе. Так как я отворяю не сразу она начинает царапать дверь. Когда я впускаю ее в комнату, она сразу направляется к стенному шкафу и пытается лапой открыть дверцу. Я впускаю ее внутрь, и она располагается на моих символических стихах. Я притворяю дверцу, чтобы не падал полный свет. Спустя некоторое время, она начинает ворочаться. Она стонет и ворчит, переворачивается и лижется. Правильно повторяющееся напряжение тела. Затем она извлекает пастью первого. Я слышу, как она что-то проглатывает, и вижу, как она снова напрягается. Такая процедура повторяется пять раз. Роды продолжаются около часа. Облизав, как следует, своих детей, она начинает мурлыкать. Я беру мандолину и наигрываю им колыбельную песнь Брамса. Половина четвёртого. Через открытое окно наплывают волны влажного, свежего воздуха. В замке стучат двери и ставни, а в старых липах, как отдаленный прибой, шумит ветер.

Предохранительная прививка

Рассказывая эту историю, я совершенно не хочу показать вам пример лукавства женщины или глупости мужчины; она интересна только, как небольшой курьезный случай, который каждый может использовать в своей жизни. Но сначала я должен категорически отстранить всякое обвинение в том, что, рассказывая эту историю, я хочу похвастаться своими прошлыми, легкомысленными шалостями, о которых я теперь искренне сожалею и к которым у меня в настоящее время, когда волосы поседели и колени ослабли, нет ни малейшей охоты.

«Тебе нечего бояться, мой милый, славный мальчик», – сказала однажды Фанни, когда ее муж только-что вернулся домой. «Мужья в общем ревнуют только до тех пор, пока к этому нет никакого повода. С того момента, когда у них действительно имеется основание ревновать, их поражает неизлечимая слепота».

«Мне подозрительно выражение его лица», – ответил я полушепотом. «По-видимому, он уже что-нибудь заметил.

«Мой дорогой, ты неправильно оцениваешь это выражение», – сказала она. «Выражение его лица является результатом изобретенного мною средства, которое я применила к нему, чтобы навсегда излечить его от всякой ревности и предупредить возникновение какого-либо неприятного подозрения по отношению к тебе».

«Что это за средство?» – спросил я удивленно.

«Это в своем роде предохранительная прививка. В тот день, когда я решила избрать тебя своим любовником, я сказала ему прямо в лицо, что я люблю тебя. С того момента я постоянно твержу ему об этом. У тебя есть причина, говорю я, ревновать этого милого мальчика; я действительно люблю его всем сердцем; не наша с тобой заслуга, что я до сих пор не согрешила, только от него одного зависит, как долго я останусь тебе по-прежнему верна».

В этот момент для меня стало ясно, почему ее муж при всей своей любезности иногда, когда он думал, что я за ним не наблюдаю, смотрел на меня со странной сострадательной и презрительной улыбкой.

«И ты веришь, что это средство может действовать продолжительное время?» – спросил я недоверчиво.

«Оно безупречно», – ответила она с уверенностью опытного астронома.

Несмотря на это, я все-же сильно сомневался в верности ее психологического расчета, пока в один прекрасный день следующее событие не доказало мне правоты ее слов.

В то время я снимал в центре города в узком переулке на четвертом этаже огромного дома маленькую меблированную комнату и обыкновенно все утро валялся в кровати. Однажды в яркий солнечный день в девять часов утра отворяется дверь и она входит в комнату. Я бы никогда не стал рассказывать дальнейшего, если бы оно не служило доказательством самого невероятного, но все-же объяснимого ослепления, которое может овладеть человеком. Она сбрасывает с себя все излишние принадлежности туалета и присоединяется ко мне. Далее, мои друзья, вы не услышите больше ничего двусмысленного или пикантного. Еще раз повторяю, что совершенно не собираюсь, занимать вас неприличными историями. – Едва только одеяло скрыло прелести ее тела, как на лестнице раздались шаги; в дверь постучались, и я едва успел быстрым движением спрятать ее голову под одеяло, как в комнату вошел ее муж, обливаясь потом и тяжело отдуваясь от чрезмерного напряжения, вызванного подъемом на сто двадцать ступенек, но с веселым, сияющим лицом.

«Я пришел спросить тебя, не поедешь ли ты на прогулку со мной, Робелем и Шлеттером. По железной дороге мы доедем до Эбенгаузена, а оттуда на лошадях до Амерланда. Правда, сегодня я хотеть работать дома, но моя жена с утра ушла к Брюкманам справиться насчет здоровья их младшего сына, и у меня не хватило терпения при такой великолепной погоде оставаться дома. В Café Луитпольдя встретиль Робеля и Шлеттера, и мы решили устроить прогулку. В десять пятьдесят семь отходит поезд». Между тем я успел несколько успокоиться. «Ты видишь», – произнес я, улыбаясь: «что я не один».

«Да, я заметил», – ответил он с красноречивой усмешкой. При этом его глаза загорелись, а подбородок начал вздрагивать. Он сделал нерешительно шаг вперед и остановился перед стулом, на который я обыкновенно складывал свою одежду. На самом верху лежала тонкая, батистовая, кружевная рубашка без рукавов с вышитыми красным шелком инициалами, а на ней пара длинных, черных, шелковых чулок с золотистыми стрелками. Так как больше ничто не свидетельствовало о присутствии женщины, его взгляды с нескрываемой похотливостью впились в эти принадлежности женского туалета. Момент был решающий. Еще немного, и он мог вспомнить, что уже видел в своей жизни эти вещи. Во чтобы то ни стало, я должен быль отвлечь его внимание в другую сторону и овладеть им настолько, чтобы оно уже больше не выскользнуло из моей власти. Этого можно было достигнуть только чем-нибудь совсем невероятным. Эти мысли, которые с быстротой молнии пронеслись в моем мозгу, побудили меня тогда к такой необычайной грубости, что даже теперь, через двадцать лет, я не могу простить себя, несмотря на то, что в то время эта грубость спасла наше положение.

«Я не один», – произнес я. – «Но, если бы ты имел хоть какое-либо представление о божественности этого создания, ты позавидовал бы мне». При этом моя рука, которая держала над головой моей любовницы одеяло, судорожно сжалась, чтобы предупредить с ее стороны