Сделаны из вины - Йоанна Элми

— Какая ты красивая! — говорит он ей. Я не успела отвернуться, чтобы взять кувшин с водой, и мне вдруг становится неловко от присутствия в такой интимный момент. На самом деле я смущена потому, что никогда не видела столь неприкрытого проявления любви.

— Пятьдесят три года в браке, — сообщает он мне. — Сегодня у нас годовщина. Четверо детей, тринадцать внуков. Желаю вам того же от всего сердца!

— Спасибо. Могу ли я еще быть вам полезна?

— Нет, спасибо, юная леди. — Его слова аккуратны, нежны, они мягко падают между нами, как спелые летние фрукты. Люди так уже не разговаривают. — Заказ тот же, как мы договаривались. Спасибо.

Пятьдесят три года. Это примерно столько же, сколько в браке мои бабушка и дедушка. Разносчик приносит только что вымытые и отполированные приборы, и я, раскладывая их, бросаю быстрый взгляд на мистера и миссис Бэрроу. Он просит Тима дать плед и укутывает ей плечи; она намазывает кусочек хлеба маслом, ломает кусочек пополам и подает ему половинку. Параллели идут против моей воли: дедушка отвлекает бабушку от еды, чтобы она принесла еще хлеба; бабушка измеряет дедушке давление; бабушка стирает руками дедушкины вещи, потому что из-за скупости он не хочет купить новую стиральную машину; дедушка придумывает бабушке какое-то прозвище и глупо улыбается.

— Очень они симпатичные, эти мистер и миссис Бэрроу. Каждый год отмечают годовщину у нас, по крайней мере с тех пор, как я здесь работаю.

Только сейчас припоминаю, что имя Тима упоминалось в бронировании.

— Вау! Каждый год в одном и том же месте?

— С годами людям все больше нужны такие оазисы, в которых можно спрятаться от мира. Особенно от такого, как теперь.

— Тим, можно у тебя кое-что спросить?

— Тебе можно спросить что угодно.

— Бэрроу… он слепой? Мне кажется, он видит.

— Нет, он не слепой. Его имя тебе о чем-нибудь говорит?

— Нет.

— Ну, как и большинству людей, тут ты меня не удивила. Но здесь об этом знают все. Это происходило в семидесятые, я был тогда молод и зелен. И весьма хорош собой, как ни трудно тебе в это поверить.

Я прыскаю.

— История Бэрроу — точно из фильма, он сам мне ее рассказал. Его отцом был Дэвид Бэрроу, пациент номер 025 в эксперименте в Таскиги в Алабаме.

Он смотрит на меня, чего-то ожидая.

— Ты не слышала о Таскиги?

— Нет.

— Никогда?

— Насколько я помню, да.

Тим удивлен.

— Ну что теперь, мне поступить вроде тех, кто пытается сойти за умного и кивают: «а, да, слышала, но не помню точно»?

— Нет, нет, — смеется он. — Извини. Просто иногда я удивляюсь, как трагедия одного мира совершенно незнакома в другом.

Я пожимаю плечами.

— Ну ладно. В Таскиги в тридцатые годы наблюдали за четырьмястами чернокожими, больными сифилисом, чтобы следить, как развивается болезнь. Тогда еще не было никакого лекарства, ты ведь знаешь, что такое сифилис? — Я киваю. — Так вот. Примерно десять лет спустя уже открыли пенициллин, но врачи ничего им не сказали, никак их не лечили, даже сделали так, чтобы они не могли лечиться в другом месте.

— Как это? А они не спрашивали? Наверняка же они где-то слышали…

— И откуда бы? Ты не представляешь, в какой нищете они жили… Имей в виду, что это было до шестидесятых, когда всем вообще было наплевать на этих людей. Не думай, что потом все вдруг стало хорошо… В общем, в то время черные объясняли любые болезни дурной кровью, умирали от дурной крови, какой бы ни была настоящая причина… Врачи говорили им, что лечат их именно от дурной крови, и они верили. Некоторые даже сражались во Второй мировой, и военные врачи сказали им, что у них сифилис, и давали им пенициллин, но недостаточно, чтобы они полностью выздоровели… Врачи, которые наблюдали за ними, изо всех сил препятствовали, чтобы их лечили на фронте.

— И Бэрроу был одним из них?

— Не он, его отец. Не знаю, воевал ли тот. Но понятно, что люди не будут сидеть годами на месте. Они заразили кучу женщин, у них родились десятки детей с сифилисом — повезло, что выжили. Бэрроу — один из этих детей. Его отец умер после рождения Бэрроу от осложнений. Большинство пациентов сходили с ума, слепли… Его мать из местных, она приехала домой и отвела маленького сына к врачу, потому что у него с детства были и проблемы с глазами, и плохой слух; он и сейчас носит слуховой аппарат, если ты приглядишься… Доктор сказал: врожденный сифилис. Мать тоже оказалась заражена, но болезнь была на ранней стадии, так что их удалось вылечить. Но его глаза с тех пор такие.

— А что с остальными?

— Не помню, сколько именно из них выжило, когда все открылось. Но случился страшный скандал. К тому времени большинство из них умерли, к тому же много женщин и детей…

— А когда об этом стало известно?

— Когда стало известно… Они раздали денег выжившим, переписали какие-то законы, вылечили бесплатно родственников и тех, кого заразили… Обещали бесплатные похороны. Клинтон извинился, я уже и не помню, когда это было. Ты что, думаешь, извинения могут вернуть Бэрроу зрение и слух? Все, мне пора, у меня клиенты.

Мистер и миссис Бэрроу доедают пудинг с банановым хлебом. Эта история не подходит Бэрроу, она несовместима с его благообразным лицом, с его жестами, с тем, как он утаскивает последний кусочек с тарелки жены под смех обоих. История не подходит и этому месту, по крайней мере той Америке, о которой мне рассказывали в детстве. Возможно ли, чтобы люди, которые столь ужасно страдали, теперь так смеялись? Мои бабушка и дедушка не садятся за стол без соли и тяжкого вздоха.

Ева, передай соль…

Ева, передай прошлое…

Смотри не привези мне какого-нибудь черномазого из Америки, предупреждал меня дедушка на прощание.

Я видела негров по телевизору, красивые они, зубы у них такие белые, но я не могу их воспринимать, пожимает плечами бабушка.

Мистер и миссис Бэрроу встают из-за стола. Она аккуратно сворачивает плед, он кладет деньги в книжечку для счета и в последний раз вытирает салфеткой губы. Помогает ей пройти между стульями и столиками, затем протягивает мне руку, чтобы попрощаться.

— Спасибо за прекрасный вечер, юная леди. Надеюсь, мы еще увидимся.

— Спасибо вам, что отметили годовщину у нас, сэр. Хорошего вечера, — отвечаю я.

В двадцать лет я впервые касаюсь темной кожи. Чувствую, как мистер Бэрроу ловко перекладывает что-то из своей ладони в мою. Когда