Сделаны из вины - Йоанна Элми

прячется, то появляется из-за зазубренного края соснового леса. «Вартбург» ползет по асфальтированной дороге в гору, солнце отражается в зеркалах и отбрасывает солнечных зайчиков на коврики под овечью шерсть на заднем сиденье. Ребенок волнуется: вдруг пропустит? На переднем сиденье мама смотрит в никуда. Ее взгляд слишком пустой, чтобы что-либо выдавать. Усталость от ночных смен превращает ее мысли в густой молочный туман. Папа держит одну руку на руле, другая свисает из окна с сигаретой между пальцами.

Мама всегда жалуется, как она устала. Папа — никогда. Мама всегда говорит, как много она для них делает. Папа — никогда. Мама — это слова. Папа — это молчание. Папа пахнет дымом и напряжением, как будто ждет чего-то, что вот-вот случится, но ничего так и не происходит. Мама пахнет безопасностью. Девочка держит птиц взглядом, затем отпускает их на свободу, и они улетают в сторону других гор — Люлина.

Еще один поворот, и вот он: белый каменный медведь! Девочка визжит от радости.

— Остановись, — говорит мама.

— Негде, мы уже проехали, — отвечает папа. — Я думал, она просто хочет его увидеть.

— Ничего. Развернись чуть выше и остановись. Пусть порадуется.

Он поджимает губы. Она не смотрит на него, но знает его движения. Когда он не пьет, то более нервный. Более тихий. Чуть выше машина разворачивается, спускается назад и сворачивает на небольшой песчаный пятачок. Шины шуршат по гальке. Они разрешают девочке выйти с внутренней стороны. Мама достает новый пленочный фотоаппарат.

— Хочешь забраться на медведя? — спрашивает папа.

— Да! — девочка поднимает руки. Он подхватывает ее под мышки, поднимает и сажает на спину статуи.

— Хочешь, сфотографирую тебя? Сиди, я снимаю! — говорит мама. Объектив открывается, аппарат щелкает, время отпечатывается на пленке. — Давай еще, с папой. Встань рядом с ней.

Отец подчиняется.

— Обнимитесь, ну!

Он кладет ладонь на плечо ребенка. Щелк.

— Яна, теперь ты сфотографируй нас с папой.

Мама и папа встают рядом с медведем. Она хочет положить руку ему на плечо, он — ей; затем оба тянутся приобнять друг друга за талию. Мама резко вздыхает, перекладывает его руку на свое плечо. Сама обхватывает его за бок. Щелчок аппарата отзывается эхом в долине.

Они еще немного топчутся вокруг медведя, ничего друг другу не говоря. Отец закуривает новую сигарету и переходит дорогу. Стоит на краю оврага, откуда открывается вид на голубую долину. В скалы впился своими когтями боярышник, внизу, в низине, рокочет река. Он докуривает, тушит сигарету и оборачивается, чтобы позвать садиться в машину.

— Ты регулярно занимаешься? — спрашивает мама, пока папа заводит машину.

Взгляд девочки выдает колебание. Она смотрит на маму, затем на спинку сиденья папы.

— Да, — отвечает она вполголоса.

— Точно?

— Да, — на этот раз произносит подчеркнуто уверенно.

— Скажи мне, когда ты в последний раз садилась играть? — Машина ползет по дороге. У девочки горит затылок.

— Позавчера, — она теребит сломанную ручку стеклоподъемника.

— А бабушка была дома?

Девочка задумывается, хмурит брови, уставившись в крышу машины.

— Да.

— Тогда почему бабушка говорит, что ты не играла?

Маленькие ручки сжимаются в кулачки. Потом расслабляются.

— Потому что, когда я играла, она была в магазине!

— Ага… — тихо произносит мать. — А на сколько бабушка уходит в магазин? Как ты думаешь, — обращается она к папе, — на двадцать минут? На полчаса?

— Яна, что тебе сказала учительница? Сколько тебе нужно заниматься?

— Хотя бы час в день, — бормочет девочка.

— Вот именно. Даже если бабушка и правда была в магазине и ты мне не врешь, — глаза девочки наполняются слезами, губы искривляются предательской дугой, — значит, ты все равно не занималась столько, сколько надо.

Папа кашляет.

— Яна, ты знаешь, по сколько часов в день занимается Ася?

— Нет.

— Не меньше трех. Так ее мама говорит. Ее скоро будут отправлять на конкурсы.

Девочка не хочет плакать при маме.

— Яна, знаешь, чего мне стоило купить пианино? И найти тебе учителя? Если бы не Ванче…

— Оставь ребенка в покое, — вмешивается папа.

Слова замирают на губах мамы. Она поворачивается к нему.

— Что ты так смотришь? Мы приехали в горы, а ты ерундой занимаешься…

— Это не ерунда!

— …Ну не поиграла и не поиграла, завтра сыграет. Она же ребенок. Зачем всегда искать повод для скандалов? Почему надо все время страдать?

— Нет. Не надо, — резко отвечает мама. — Я просто пытаюсь кое-что объяснить.

— Так объясняй! — Он взмахивает рукой. — Где мои сигареты?

Она передает ему сигареты. Он закуривает. Мама обращается к девочке:

— Игра на фортепиано — признак интеллекта. Даже если ты не станешь виртуозом! Представь, что когда-нибудь к тебе придут гости и ты захочешь их порадовать. Помнишь, мы видели по телевизору ту американку, Кондолизу Райс? Она ведь умеет играть на фортепиано! Вот почему я твержу тебе, что это следует делать. Ведь я забочусь о твоем будущем и хочу для тебя самого лучшего. Мы небогаты, но по крайней мере это…

— Мам…

— Да, малыш, говори.

— Ты не играешь на пианино. Что ты делаешь, когда к нам приходят гости?

Папа поперхнулся. Из его легких вылетают облачка дыма. Мама плюхается на сиденье.

— Очень смешно. Обхохочешься.

— Так правда смешно, — говорит он хрипло. — Так бывает, когда делаешь что-то, чтобы понравиться другим. Все твои комплексы наружу.

— Чему же мне ее тогда учить? — парирует она. — Как прикладываться к бутылке?

Его взгляд тускнеет, между бровями появляется глубокая складка. Руки сжимают руль, потом расслабляются.

— Ладно, пустяки, — раздается в тишине мамин голос спустя некоторое время, — не злись. Я просто хочу сказать, что, какой бы я ни была, ты тоже…

— Нет, нет. Никогда ничего не бывает просто. То ребенок не такой, то я… Вот и все. А счастья нет. Мы должны быть несчастными. У тебя аллергия на все, что в это не вписывается.

— Так и есть, — вспыхивает мать и оборачивается. — Я просто хочу для тебя лучшей жизни, чем та, что была у меня. Когда-нибудь, когда ты вырастешь, расскажу тебе все, и ты поймешь. Пообещай заниматься ради меня.

Девочка продолжает теребить сломанную ручку стеклоподъемника. Мама хватает ребенка за руку.

— Пообещай! Ради меня, пообещай играть!

— Обещаю, обещаю! — девочка вырывается и снова принимается теребить ручку. Она прислоняется лицом к окну, чтобы не было видно слез.

Они оставляют машину возле карты национального парка и молча идут по тропе вверх. Девочка все забывает быстро, плохое оседает где-то глубоко. Она то радостно бежит вперед, то отстает, заглядевшись на какой-нибудь цветок или жука на тропинке. Мама задыхается в своей огромной утепленной куртке. Всё закрывают облака, видна только темная линия сосен, над которой