Сделаны из вины - Йоанна Элми

Мне никогда раньше не оставляли чаевых.

ночь

Когда кто-нибудь возвращался из-за границы, он всегда рассказывал, как там чисто на улицах. Ни одной бумажки.

Когда мы были маленькими, нам говорили: беги, беги на Запад, пока можешь, пока есть время. Уезжай из этой страны, здесь жизни не будет. Подумай о своем будущем, устройся в хорошем месте.

Меня никогда не спрашивают, что я делаю в Америке. Это неважно. Чем больше коммунисты плевали на нее, тем больше у нас ее любили. Но какая это Америка? Та, что из магазинов иностранных товаров, Америка Кеннеди, 69-го года и высадки на Луну, Америка супермаркетов и красочных дайнеров, фирмовых джинсов и причесок, рок-н-ролла и диско, каких-то других вещей, которых на хлеб не намажешь, — Life, Liberty and the Pursuit of Happiness…

У нас каждый хочет быть либо американцем, либо русским. Никто не хочет быть болгарином.

Наши тоже живут в этой Америке, говоришь ты. Они все еще ждут благодарности от мира за то, что произошло восемьдесят лет назад.

Люди любят, когда им продают американскую мечту. Ужас каждой сказки написан мелким шрифтом.

Яна

Ей подарили зеленый тетрис с желтыми кнопками. Там надо расставлять на экране фигурки разной формы и не оставлять между ними пустых мест. Теперь ей кажется, что весь город похож на тетрис. Она представляет себе, как бы выглядели серые панельные дома, если между ними убрать пустые места. Плитка на тротуарах — там, где она есть, — шатается под ее ногами, в траве под балконами валяются пакеты, очистки, гниющие куриные кости и яичная скорлупа. От кустов воняет кошками. К девочке подходит огромная бродячая собака, видимо, кого-то ей напомнила; девочка наклоняется, гладит ее. Шерсть жесткая и пыльная.

Не трогай бродячих собак — глисты будут, всегда говорила мама. Звери, лохматые и покрытые пылью, все равно подходят к ней, смотрят влажными глазами и машут хвостами. Она на секунду дольше задерживает на них взгляд.

Мам, мам, давай заведем собаку.

А кто за ней смотреть будет, за собакой этой? спрашивает мама. Ты или твой папа? Нет, у мамы и так забот по горло, и она никогда не упускает случая напомнить ей об этом.

Она трогает собак, а глистов у нее нет. У нее рождается подозрение, что мама не все знает.

Когда вырастешь, поучает ее мать, на дискотеки не ходи, потому что там бродят наркоманы, они царапают маленьких девочек использованными шприцами и заражают их СПИДом.

Никогда нельзя переходить дорогу, не посмотрев по сторонам хотя бы дважды, потому что машины не остановятся и ее задавят.

Нельзя ходить по улицам, когда темно, потому что ее изнасилуют, психопатов полно.

Нельзя открывать окно зимой, потому что она заболеет, подхватит воспаление легких и умрет.

Поди сюда, посмотри, говорит она. В новостях рассказывают о маленьком мальчике, который шел по мосту через Перловскую реку на Пиротской улице, прямо там, где ты ходишь из шкалы. Кто-то вылез из-под моста, схватил ребенка, и родители его больше никогда не видели; наверное, попал к торговцам людьми.

Не ходи по краю тротуара, потому что машина может остановиться, тебя затащат внутрь и продадут в бордель или на органы.

Не разговаривай с незнакомыми людьми. Беги, если кто-то с тобой заговорит.

По лестнице к лифту всегда беги бегом, дверь не запирается, они догонят тебя у входа и поймают за секунду, ты ведь знаешь, что соседи не откроют и не помогут.

Тебя учитель танцев не трогает? — спрашивает мама. Будь с ним осторожна; если он начнет говорить с тобой о сексе, ты мне скажешь, хорошо?

Да, мама, пожалуйста, отпусти меня, оставь меня…

Она бродит по грязи под дождем, многоэтажки окружают ее, словно опасные рифы. Они похожи на кривые зубы в серой пасти неба, готовой ее прожевать и проглотить. Чужие взгляды представляют угрозу, скрывают дурные мысли, доброта — только в глазах бродячих собак и кошек. Это маленький бунт, одна секунда тепла.

Шум на рынке «Димитр Петков» поглощает ее. У входа цыгане шепчут прохожим заклинания: сигареты, сигареты… парфюм, парфюм… часы, часы… Продавцы стоят на постаментах из коробок и ящиков, с застывшими в гримасах лицами, пальцами в обрезанных перчатках сжимают догорающие окурки. Заросшие щетиной, пожелтевшие, с потрескавшимися черными руками, они пристально смотрят на вчерашних клиентов, осмелившихся прийти сегодня, при этой конкуренции. В темно-зеленых металлических палатках сияют транзисторы и радиоприемники; новости, цыганская музыка и диско пытаются перекричать друг друга.

Толпа отнесла ее на улицу, где в десятках пакетов и матерчатых сумок звенят бутылки. Она знает, что там — пиво и белый хлеб. Их покупает папа, их покупают его друзья, когда возвращаются домой; их покупают и их папы. От мусорных баков сладковато-кисло пахнет гнилью. Перед рыбной лавкой выложили карпа, его кровь стекает по льду и собирается под ним в розовые лужицы. Синие буквы РЫБА напоминают ей о единственном разе, когда она ела креветки. Они были хрустящие и мясистые одновременно, на вкус как Черное море. Она начала канючить, чтобы мама и папа купили еще креветок, однако денег не было, и больше их никогда не покупали. Надеялись, что она забудет. Она не забыла, но научилась не спрашивать.

Пиротская — самая печальная улица в Софии. Изящные старые фасады облеплены уродливыми вывесками, под которыми подвизаются пекарни с жирными пирогами-баницами и ломбарды. Над забегаловкой под вывеской «Заяц» висит ароматное облако от супа из потрохов и жареных котлет, оно распаляет аппетит в осенний холод. Огни светофоров отражаются в мокром асфальте, из-под шин автомобилей летят красные, желтые и зеленые искры. Девочка стоит на перекрестке, лямки портфеля врезаются ей в плечи. По улице проезжают два трамвая. Приближается самое печальное время года — праздники, но до этого еще надо ходить в школу. Наконец зеленый человечек разрешает ей дорогу, и она бежит, как ее учили, потому что боится перекрестков. Зеленый свет за ее спиной горит еще долго.

Дождь сбивает с деревьев в парке последние осенние листья. Голые ветви подрагивают от холода. Скамейки пусты, на израненном временем асфальте валяются скорлупки от каштанов. Когда девочка была помладше, дедушка прятал под осенними листьями монетки и говорил, что их там оставили гномики. Все сказочные существа давно покинули парк, остались только спящие под навесом церкви собаки. Воздух колет иголочками холода и печали. Лужи плюют грязной водой на ее