Большая книга чепухи - Эдвард Лир

друзьями,

Мистер Йонги-Бонги-Бой!

Мой супруг торгует птицей

В Англии и за границей,

Всем известный Джингли Джотт;

Он и вам гуся пришлет.

Ах, останемся друзьями,

Мистер Йонги-Бонги-Бой,

Славный Йонги-Бонги-Бой!

Вы такой малютка милый

С головой такой большой!

Вы мне очень симпатичны,

Мистер Йонги-Бонги-Бой!

Если б только можно было,

Я б решенье изменила,

Но, увы, нельзя никак;

Верьте мне: я вам не враг,

Вы мне очень симпатичны,

Мистер Йонги-Бонги-Бой,

Милый Йонги-Бонги-Бой!»

Там, где волны бьют с размаху,

Где у скал кипит прибой,

Он побрел по краю моря,

Бедный Йонги-Бонги-Бой.

И у бухты Киви-Мяху

Вдруг увидел Черепаху:

«Будь галерою моей,

Увези меня скорей

В ту страну, где нету горя!» —

Молвил Йонги-Бонги-Бой,

Грустный Йонги-Бонги-Бой.

И под шум волны невнятный,

По дороге голубой

Он поплыл на Черепахе,

Храбрый Йонги-Бонги-Бой;

По дороге невозвратной

В край далекий, в край закатный.

«До свиданья, леди Джотт», —

Тихо-тихо он поет,

Вдаль плывя на Черепахе,

Этот Йонги-Бонги-Бой,

Верный Йонги-Бонги-Бой.

А у скал Караманджаро,

Где о берег бьет прибой,

Плачет леди, восклицая:

«Милый Йонги-Бонги-Бой!»

В той же самой шляпке старой

Над разбитою гитарой

Дни и ночи напролет

Плачет леди Джингли Джотт

И рыдает, восклицая:

«Милый Йонги-Бонги-Бой!

Где ты, Йонги-Бонги-Бой?»

Донг с фонарем на носу

Когда тьмою и мглою кромешной объят

Злоповедный Грамбулинский Бор,

Когда гулкие волны о скалы гремят

И тяжелые, мрачные тучи висят

Над вершинами Знудских Гор, —

Тогда сквозь этот жуткий мрак

Какой-то брезжит светлый знак,

Какой-то слабый огонек,

Пронзая веером лучей

Густую черноту ночей,

Во тьме блуждает без дорог,

Далек и одинок.

То шевельнется, то замрет,

То снова медленно ползет,

Как светлячок, среди стволов

Гигантских Буков и Дубов.

И те, кто зрят в полночный час

С высоких Башен и Террас

Тот слабый огонек в лесу,

Тревожно ударяют в гонг

И восклицают: «Это Донг! —

Это Донг!

Это Донг!

Это Донг С Фонарем На Носу!»

Было время —

Не знал он ни горя, ни зла,

Жизнь его беспечально и вольно текла,

Но приплыли джамбли туда в решете

(Это были те самые! самые те!) —

И высадились возле Зиммери-Фид,

Где омары столь аппетитны на вид

И прибой возле скал так бурлит и шумит,

Словно чайник кипит на плите.

Там они танцевали все ночи и дни

И песню волшебную пели они:

Есть за далью морской

Чудный остров такой,

О котором не знает никто,

Там зеленые джамбли в пещерах живут,

Синерукие джамбли по морю плывут,

И кораблик у них – решето.

И была среди джамблей Дева одна —

С волосами зелеными, словно волна,

И руками синими, как небосвод;

Рядом с Девою милой ночь напролет

Очарованный Донг водил хоровод.

Но ужасный день наступил;

И уплыли джамбли в море опять,

И остался Донг одиноко стоять

(Созерцая пустынную водную гладь) —

Неприкаян, дик и уныл.

Он глядел и глядел до боли в очах

На далекий парус в закатных лучах

(А прибой между скал все кипел),

Он мычал и стонал, он томился и чах

И песню джамблей он пел:

Есть за далью морской

Чудный остров такой,

О котором не знает никто,

Там зеленые джамбли в пещерах живут,

Синерукие джамбли по морю плывут,

И кораблик у них – решето.

А когда догорела заката кайма,

Он вздохнул и воскликнул: «Увы!

И последние выдуло крохи ума

Из несчастной моей головы».

И пошел он скитаться все дни напролет

Среди скал и холмов, лесов и болот,

Распевая: «В каком отыщу я краю

Синерукую милую Деву мою?

У каких берегов и озер

За грядою неведомых гор?»

Так, на тоненькой дудке свистя и пища,

Он скитается, милую Деву ища.

И чтоб ночью не сбиться с пути,

Он надрал коры осин и берез

И сплел себе удивительный Нос,

Вот уж истинно замечательный Нос —

Такого нигде не найти! —

И покрасил его яркой сурьмой,

И завязал на затылке тесьмой.

Этот Нос, как Башня, торчал на лице

И в себе заключал он фонарь на конце,

Освещающий мир

Через множество дыр,

Проделанных в этом огромном Носу;

Защищенный корой,

Чтобы ветер сырой

Его не задул в злоповедном лесу.

Так все ночи и дни напролет

Он блуждает средь гор, лесов и болот,

Этот Донг С Фонарем На Носу!

Пугая дудочкой ворон,

Уныл, истерзан, изнурен,

Все ищет, но не может он

Найти свою красу.

И те, кто зрят в полночный час

С высоких Башен и Террас

Тот беглый огонек в лесу,

Тревожно ударяют в гонг

И восклицают: «Это Донг!

Это он там блуждает в лесу! —

Это Донг!

Это Донг!

Это Донг С Фонарем На Носу!»

Два старика-холостяка

Два старика-холостяка гуляли во дворе.

Один поймал Горячий Блин, другой – Мыша в норе.

Тот, что с Блином, сказал тому, который нес Мыша:

– Что ж, на ловца и зверь бежит. Но в доме ни гроша.

И если выжатый лимон за пищу не считать,

То нынче, видно, натощак придется почивать.

А без питания начнем терять удельный вес,

Потом – зубов, бровей и век останемся мы без.

Второй, что был с Мышом, сказал: – А знаешь что, сосед,

Я вот из этого Мыша сварганю нам обед.

Тут важно, чем фаршировать, а дальше – ловкость рук.

В начинку Гречка мне нужна и Лук. Обычный Лук.

И старики-холостяки примчались на базар

Просить немного Гречки в долг, но весь базар сказал:

«Возьмите Лук – отменный Лук. Возьмите даже два.

Но Греки в поле не растут, как сорная трава».

Потом базар поразмышлял и молвил: «Впрочем, стоп.

На дальнем северном холме одна из горных троп

Ведет к вершине, в облака, там, средь обломков скал

Один премудрый Грек сидит, философ и нахал.

Он день и ночь не спит, не ест, читает некий труд.

Хватайте умника – любой вас оправдает суд!

Хватайте смело за носки – и волочите вниз,

Потом рубите на куски – как можно мельче, please!

Потом колечками лучок изящно накрошить…

Начинка выйдет высший сорт! Наверно… Может быть».

Холостяки пустились в путь секунды две спустя,

И на ближайший дальний холм вскарабкались пыхтя.

И там, среди скалистых