Запертый сад - Сара Харди

разогревом воды, чтобы помыть запылившиеся волосы? Тут она заметила блеск в расщелине паркета и, нагнувшись, подобрала медную пуговицу от мундира с вычеканенным на ней кленовым листом.

Пуговица была по-своему красивая. Но кому она теперь нужна? Канадцы давно отправились домой, выполнив свою работу, – за что им, конечно, большое спасибо. Она радовалась, что их больше здесь нет, но ирония заключалась в том, что пока дом был полон канадцев, он казался живым – живее прежнего, уж тем более нынешнего.

Под это воспоминание она почти бессознательно закружилась по пустому залу под мелодию, зазвучавшую в голове. Здесь, в старом обеденном зале для прислуги, солдаты устраивали танцы. Один полковник был прекрасным танцором. Он уделял ей много внимания, научил танцевать румбу. Она представляла, как потом обучит Стивена: в мерном движении бедер под ритм румбы было что-то невероятно успокоительное, словно в танце можно забыть, как коротка жизнь, на мгновение прозреть гармонию в водовороте людского безумства. И вообще, это было весело.

Весело? Про веселье она, кажется, давно уж забыла. «Нет, – подумала она, поднимаясь по главной лестнице в свою спальню, чтобы переодеться. – Дело не в том, что наш дом умирает. Дело в людях, которые в нем живут. В Стивене. Во мне».

Миссис Грин ворчала, что от канадских сапог паркету придет конец, что на рояле играют какие-то залихватские песенки, а вокруг нестройно подпевают, курят и смеются. Но ей нравилось, когда солдаты кричали вслед ее велосипеду: «Классные ножки, бэби! Ты вечерком занята?» Они уходили на войну, но их нахрапистое веселье напоминало: в любом аду следует верить, что наступят лучшие времена. Невозможно уничтожить в живом эту тягу, этот зов природы. Всегда есть жизнь после смерти.

Элис некоторое время смотрела из окна спальни на озеро, по которому от ветра проходила рябь, и мысли ее возвращались к тому полковнику. Она ему нравилась. Ему было одиноко. И ей тоже.

«Я могла», – думала она.

И он мог.

Что, собственно, полковник думал – она понятия не имела. Они почти не разговаривали: только о том, как переставлять ноги. Но его рука крепко обхватывала ее талию, ее лицо было почти прижато к его груди, а тело безукоризнено угадывало, как именно он будет двигаться. «Я следовала за ним, – думала она, – поворачивалась, склонялась, таяла в его обхвате».

Она чуть не застонала. Страсть к мужчине, когда желание рвет тебя когтями изнутри, – да, это ей знакомо. «Но еще я знаю, – думала она, – что такое насыщать эту страсть, какой невероятный дар есть у людей – их собственные тела. А ведь есть люди, – сказала она себе, натягивая старый садовый комбинезон, – которые вообще об этом ничего не знают. Многие годы они лежат в одиночестве, не могут протянуть руку, чтобы дотрогнуться до другой руки, не знают, что это такое – так безраздельно владеть мужчиной, быть такой беззащитной в его объятиях».

Но надо идти работать, сеять, поливать, и, хотя сегодня ветрено, садовые условия идеальны: чуть моросит, земля, открытая и мягкая, ждет весеннего света. Если бы можно было делать это вместе со Стивеном! Если бы он только мог…

И внезапно, вместо того чтобы отправиться в сад, она помчалась по лестнице к его кабинету.

– Стивен!

Ей никто не ответил. Она распахнула дверь; сквозняк ударил ей в лицо. Кабинет Стивена находился в георгианской части дома, с пятью гигантскими раздвижными окнами; все они были открыты. Она шагнула внутрь, чтобы их закрыть. Первое закрылось легко, но второе не поддавалось. Она подергала раму, пытаясь ее расшевелить, и тут рама вдруг рухнула, как нож гильотины, и Элис пришлось отскочить – одна из панелей выпала внутрь и разбилась.

Черт! Черт! Она схватила пару старых газет, сложенных возле камина, чтобы как-то подобрать осколки, но тут увидела, что за каминной решеткой в пепле валяется несколько недогоревших обрывков бумаги, на которых виднеется аккуратный, с наклоном почерк мужа.

Она машинально оглянулась – никого – и попыталась достать обгоревшие обрывки большими чугунными щипцами. Но бумага рассыпа́лась. Она облизала пальцы, протянула руку к горячей золе и вытащила бумажку – несомненно, черновик стихотворения. От огня чернила почти выцвели, прочитать что-либо было трудно. К тому же текст был по-французски. «Вот я безграмотная дура», – чертыхнулась она. Только некоторые слова были ей понятны: tempête – буря, vent – ветер, l'arbre – дерево.

Она снова пошарила в пепле и вытащила еще один обрывок бумаги.

Несколько раз там упоминалась elle. Но общее содержание оставалось ей непонятным. «Кто эта она? Я? Другая женщина?» Потом она разглядела целое предложение: Elle doit mourir. Даже ее французского было достаточно, чтобы перевести эту фразу: «Она должна умереть».

– Это что еще такое?

Элис резко обернулась. Стивен нависал над ней, и она так испугалась, что не сразу смогла ответить.

– Я… я… – пробормотала она, поднимаясь. – Я просто зашла, чтобы закрыть окна. Ужасный сквозняк. Потом я увидела вот это и…

Он уже стоял возле двери.

– Ступай, – сказал он, придерживая дверь.

Она пересекла комнату; кровь отлила от головы, она схватилась рукой за дверную раму, чтобы не упасть. Элис чувствовала, что Стивен прямо сейчас мысленно предупреждает ее: не надо разговоров. Но даже если ей не хватит духу, забыть про Elle doit mourir она не сможет.

– Кто… – начала она, чувствуя, как все тело подбирается, словно готовясь к удару – то ли принять, то ли нанести. – Ты там написал Elle doit mourir – кто…

Дверь захлопнулась, обрушившись на ее пальцы. Это было так больно, что Элис не поняла, что произошло; в ту же секунду дверь открылась снова, Стивен держал ее за руку, поворачивал так и сяк, просил расправить пальцы, вытирал кровь своим носовым платком.

А от живота поднималась тяжелая волна тошноты из-за того, что он сделал. С ней, со своей собственной женой. Ее едва не стошнило от боли. В этот момент он резко дернул ногой.

На этот раз она оказалась лучше подготовлена и отпрыгнула, чтобы защититься.

Но одновременно с этим своим движением она поняла, что он вовсе не собирался бить ее ногой. Он просто подставил ступню под дверь, чтобы она не захлопнулась снова.

– Сквозняк, – сказал он, как будто прочитав ее мысли.

– Господи, Стивен! – охнула она; ей было не столько больно, сколько страшно от того, в чем она его заподозрила. Он, казалось, и сам испугался.

– Подержи руку под струей холодной воды, – буркнул он, плюхнувшись в свое кресло. – Меньше будет опухать.

Он откинул голову, закрыл глаза, челюсти сжались – в этом неприступном виде он проводил теперь почти