Анна. Близкие незнакомцы - Чон Хана

я замарала его машину? Или то, что мы убили нашего ребенка лишь за то, что он был слабаком? Я хотела сказать это вслух, но не стала. Ведь услышав это, мы бы возненавидели друг друга, возненавидели бы и каждый себя.

Оставшийся ребенок теперь рос беспрепятственно. Мое тело отекло, пальцы не сгибались. Грудь распухла, а при каждом походе в туалет, геморрой выпадал наружу так, что приходилось вправлять его пальцами. Кожа покрылась сыпью, которую я расчесывала до крови. Я едва могла ходить, появилась одышка, но ела я без остановки. Пила литрами травяной чай для беременных, а потом ковыляла в туалет. От прежней меня не осталось и следа.

Перед самыми родами я спала одна на диване. По ночам пыталась писать, но мысли не шли в голову. Судороги в ногах не позволяли сидеть. Я ни разу не говорила с ребенком в животе. Я чувствовала каждое его движение, но не знала, что ему сказать. Когда я заявила, что хочу сделать кесарево, муж непонимающе посмотрел на меня. Однако я уже приняла решение. Очнувшись от наркоза, я увидела, что на моей груди лежит багровый младенец. У него не получалось захватывать грудь, молока становилось все меньше. Шов длиною в пядь над лобком распух, как дождевой червяк.

Когда я вернулась домой со свертком, в котором лежал младенец, супруг подарил мне цветы и торт. Эти знаки поддержки нужны были, чтобы сохранять хоть какую-то, пусть и слабую надежду внутри нас. Ночью ребенок просыпался по пять раз, съедал немного молочной смеси и засыпал, а через минуту вновь просыпался и кричал от голода. Новорожденная дочка сводила меня с ума. Муж крутился рядом, как беспомощный ассистент. Ему надо было спать, готовиться к лекциям, кормить и содержать нас. Я больше не работала, поэтому старалась со всеми хлопотами, касающимися ребенка, справляться сама, чтобы он мог отдыхать. Под утро, кормя дочь в гостиной, я слышала, как он храпит в спальной, а дочь, жадно причмокивая, пила молочную смесь из бутылочки. Она цеплялась за мою одежду своими пальчиками, словно выпрашивая любовь. Я высвобождала край платья и смотрела пустым взглядом, как она сучит ручками. В голове хаос и нестерпимая, нескончаемая боль. На столе – стопка чистой бумаги, ненаписанный роман.

Муж помогал, только если я просила, умоляла и отдавала четкие указания. Ни о каком партнерстве здесь речи не шло. В итоге все легло на меня. Целыми днями я находилась взаперти в крошечной квартире. Тяжелее всего мне было осознавать, что я впустую трачу свою жизнь. Молодость, талант, глубокий внутренний мир, время для великих свершений – все утекает в какую-то бездонную дыру. Я ненавидела дочь. Даже когда она плакала, я не чувствовала к ней жалости и нежности. Мне грезилось, как я бью ее, как однажды заставляю замолчать навсегда. Видимо, я не была создана для материнства.

Мне прописали снотворное. Без таблеток не заснуть, а с ними не проснуться. Я вставала ближе к полудню: мужа уже не было дома, а дочь играла у окна – в пятне солнечного света и, завидев меня, улыбалась, пуская слюни. Я смотрела на нее, совсем как на чужую. «Надо просто подождать, пока она подрастет», – думала я. Иначе просто сойду с ума. Я таскала ее по магазинам, подолгу выбирала мясо для стейка, разноцветные овощи, платья, листала журналы, разглядывала каждую вещь на полке. Так я убивала время.

Пока я топталась на одном месте, муж написал диссертацию и получил степень доктора наук. Вечерами нам было не о чем говорить. Мне не хотелось подстраиваться под него или пытаться найти тему для беседы. Мы лишь восхищались проказами и новыми успехами дочери. Больше ничего общего у нас не было. Когда-то давно мы могли забыть поесть, увлекшись интересным разговором, а теперь я даже вспомнить не могу, о чем же он тогда был.

Мы вели себя как друзья, но сексом все же занимались. Раз в неделю, иногда – в две, тихо, чтобы не разбудить ребенка и исполнить супружеский долг. Я спала с дочерью, он – на диване в гостиной. После полового акта мы расходились, а я тайком ублажала себя сама. После родов мое тело сильно изменилось: потолстело, ослабла острота ощущений. Оргазмы стали слабыми, словно тело берегло силы на ребенка. Меня преследовало постоянное чувство голода.

Когда дочери исполнилось три, мы вернулись в Корею, но уже порознь. Мы нашли няню, муж подарил мне собственный кабинет, чтобы я работала с полной отдачей. Издательства предлагали контракты. Я перечитала старые записи для романа и вдруг подумала: Зачем все это? Кому это нужно? Да и вообще – какая польза от литературы?

Этот вопрос перевернул мой мир с ног на голову. Я потеряла интерес к делу всей жизни и стала апатичной, уставшей тридцатилетней женщиной. Изнутри эту женщину съедало чувство, что муж и ребенок украли ее молодость и красоту, она тайно ненавидела их, но вместе с тем боялась остаться одна. Они стали ее именем[10], ее домой, семьей, они стали ее единственной реальностью. Она видела сны, где кровожадно убивала их, а позже, ночью, судорожно нащупывала пульс, проверяя, живы ли они. Она знала, что жизнь прошла мимо. Но рана не заживала, все продолжая ныть.

Глава 5

Поддельный диплом

На курсах Ли Юми считали профессиональным педагогом. Хотя поддерживать хорошие отношения с капризными родителями учеников, не выдавая себя, было совсем нелегко. Она приложила немало усилий, чтобы поддерживать образ квалифицированного преподавателя фортепиано, что на самом деле было далеко от реальности. Ли Юми завоевывала любовь окружающих дорогой одеждой, изысканными украшениями и рассказами о временах учебы за границей. И все же проблем не получилось избежать. Главной причиной, по которой ей в конце концов пришлось сменить работу, был чрезмерный интерес одного из коллег к ее образованию. Он устроился на курсы на год позже. Говорил, что один из его знакомых окончил тот же университет, что и она, и хотел устроить его к ним на работу. Казалось, будто он разоблачил ее ложь и намеренно издевался. Но Ли Юми не собиралась терять это место. Из-за постоянного стресса у нее развился рефлюкс, она практически не могла есть.

В тот момент у нее испортились отношения с Чо Минхо. Похоже, после свадьбы он разочаровался в ней. У нее не было ни гроша за душой, хозяйка из нее получилась весьма посредственная, да и послушанием она не