Осымские рассказы - Георгий Мишев

— Каков бы ни был, а пособить надо, — ответил Хинко. — Завтра, как прирежу моего, кого мне звать, коли не соседа.

— Неужели и ты, Хинко, об этом же помышляешь? — спросил Николай.

Хинко, который уже орудовал ножом, ответил, что и у него корм на исходе, хватит на пару деньков, но как кончится, он тоже справит рождество. Не он один в таком положении. Каждый вечер ходят крестьяне в правление кооператива, ругаются, но кормов на личный скот им не отпускают.

— Как это возможно! — возмутился Николай. — Есть специальное постановление… Мы ведь учли, что допустили ошибку, поспешив с ликвидацией личного скота крестьян.

— Учли, да вот у нас все идет по-прежнему, — заметил отец.

— Нет, это недопустимо! — вскипел сын, и нож задрожал у него в руке. — Есть специальное постановление. Я пошлю министру телеграмму, что в этом селе не признают никаких постановлений!

— Осторожно, порежешься, — предупредил его сосед.

Сидя на корточках вокруг поросенка, как некие диковинные птицы, они продолжали свежевать его. Оттягивали шкуру и скребли ее ножами.

— Есть постановление, — снова заговорил Хинко. — Знаем, что есть, да что толку-то. Покуда оно дойдет до нас… Это как наш Осым. Я бывал в горах, у его истоков. Глянешь: вода чистая-чистая, прозрачнее слезинки. А тут у села и скотина не хочет ее пить…

Николу не покидала мысль послать телеграмму министру.

— Уладим это дело, — заявил он, помыл руки и, надев пиджак, направился к воротам.

Отец не остановил его. Он был доволен, что бывший ремсист не изменился в Софии и остался прежним упрямцем.

— Что, Хинко, может перекурим? — спросил он соседа и вымазанными салом пальцами достал из кармана пачку сигарет.

Вокруг них поплыли кольца синеватого дыма. Взошло летнее солнце и озарило своими красноватыми лучами их лица. Двое крестьян долго с наслаждением курили. От едкого дыма они покашливали, глаза у них слезились.

Сельские музыканты

— Какими видишь нас, такими и нарисуй! — сказал Вылчан, по кличке Барабанщик, и кивнул головой на своих товарищей. — А внизу напиши: «Оркестр села Драганци, год тысяча девятьсот шестидесятый».

— С ружьями нарисуй, с двустволками, — добавил Контоша. — Ведь мы не только музыканты, мы еще и охотники…

— Никаких двустволок! — перебил его Барабанщик. — Охотников у нас — хоть отбавляй, а вот люди искусства — редкость.

Третьим «человеком искусства» был Ферад — сутулый цыган с застенчивым взглядом больших глаз. Он поджаривал брынзу и не принимал участия в разговоре — ворошил угли костра и следил, чтобы брынза не подгорела.

Крытая тростником землянка, в которой мы сидели, находилась на высоком песчаном берегу Осыма. Из квадратного незастекленного окошка была видна излучина, на тихую гладь которой должны были опуститься гуси. Окошко служило вентиляционным отверстием и амбразурой, через которую «бойцам», засевшим в этом «дзоте», предстояло встретить огнем гогочущего неприятеля.

Мы засели в землянке с раннего утра, ждали неприятеля, но он почему-то не появлялся, и стоящие под амбразурой двустволки охотников скучали без дела. Зато сами охотники были в отличном настроении — сидя у костра, они беседовали, прикладывались по очереди к весело булькающей большой оплетенной бутыли и закусывали жареной брынзой с хлебом.

Барабанщик был вроде председателя этой охотничьей тройки. Он говорил больше всех и лишь время от времени спрашивал своих товарищей: «Так было, да?», и те только утвердительно кивали в ответ.

Барабанщику было лет пятьдесят. У него было круглое веселое лицо, солидное брюшко, которое выпирало из-под короткой шерстяной куртки, и приятно клокочущий голос. Сидя, своей фигурой он напоминал большую пузатую бутыль.

— Так, стало быть, ты взялся писать про охотников, — сказал он, оглядывая меня своими смеющимися глазками. — Это, конечно, дело хорошее, однако послушай, что я тебе скажу. О чем ты будешь писать? Вот, сидим мы здесь с самого утра, а хоть бы какая паршивая птаха пролетела над Осымом! Так и воротимся с пустыми руками. Не о чем будет писать. А там, в селе, иное дело. Музыка. Что ни воскресенье — так свадьба или хоровод, или вечеринка с танцами. В селе ты такой материальчик напишешь!..

— Расскажи ему про помолвку хромого Цанко, — предложил Контоша. — Это такой пир был!

Он сидел по-турецки на соломе и закусывал. Отправив в рот кусок хлеба с ломтиком поджаренной брынзы, он принимался тщательно жевать, при этом его морщинистые щеки вздувались, как будто он не ел, а играл на своей трубе.

— Помолвка — это частное дело, — сказал Барабанщик. Это не интересно. Ну, играли, пели, обручили человека и все. Не стоит об этом… Лучше будет, ежели ты сочинишь о нашем оркестре. Опишешь всю его историю — от начала и до конца. Обо всех наших злоключениях и о пользе музыки. Кое-кто может сказать, что музыка — пустое дело, но это не так. Вот слушай. Ежели бы не мы, был бы у нас кооператив? Может — был, а может — и нет. По крайней мере, сто человек заставили мы вступить в кооператив, благодаря «Волнам синего Дуная». Вот возьми Колю, которого все в селе называют Сойкой. Однажды мы гнались за ним аж до Верхнего луга. Он бежит, я за ним и бью в барабан, а Контоша бибикает на своей трубе будто автомобиль… Насилу догнали его. Тут он, конечно, поднял руки и сдался. Повели мы его в село и заиграли: «Когда над Дунаем опустится ночь», да так заиграли, что и глухие повыскакивали из домов. Прямо в сельсовет отвели и, пока он не написал заявления, наяривали у него над ухом. Совсем из сил выбились, но дело сделали. Так было, а?

— Так, — подтвердил Контоша. — А ты расскажи про серенады, которые мы закатывали Кунчо Станчеву…

— Верно. Хорошо, что напомнил. Это не серенады, а целая рапсодия… Упирается, значит, этот Кунчо, не хочет вступать в кооператив, а председатель говорит нам: «Не давайте ему покоя!» Не знаю, поверишь ли, но семнадцать суток мы играли у него под окнами. Спали посменно прямо на улице, на циновке. Бабы наши приносили нам поесть, как арестантам. Уж не помню, сколько раз повторили мы свой репертуар. Однако вступив в кооператив, Кунчо на следующий же день продал свой радиоприемник. «Возненавидел я, говорит, музыку!» А хороший был у него приемник — «Филипс»…

В землянке было тепло, и пахло поджаренным хлебом. Январский ветер рвал тростник у нас над головой, будто хотел пробраться в землянку, и послушать наши разговоры.

— А самая интересная история, — это когда нам пришлось волков веселить, — продолжал Барабанщик. — Это было не так давно — позапрошлой зимой, когда объединялись кооперативные хозяйства… Эх, какая это была пора! Банкеты, вечеринки. Начальнички