Осымские рассказы - Георгий Мишев

— Нужно сколотить гроб. — Голоса женщин вывели его из раздумья. — Мы его обмыли, переодели в новую рубашку, а вам нужно сколотить гроб.

— Ладно, — сказал отец и направился к двери. Сын пошел следом за ним.

Они вышли во двор и принялись искать доски. Отец когда-то был хорошим столяром, и теперь ему предстояло снова показать, что могут сделать его руки, вооруженные пилой и теслом.

Но досок нигде не было. Они побывали на чердаке, заглянули в амбар, обшарили весь двор, но ничего не нашли. В последние годы жизни, оставшись один, дед относился к хозяйству с полным небрежением, и все, что могло пойти в дело или в толку, исчезло. В саду вместо роз — сорная трава, свинарник совсем развалился, в старом хлеве были выбиты окна и сняты с петель двери.

— Здесь ясли остались, — сказал внук, заглянув в хлев. — Тут можно было бы что-нибудь использовать.

Вошел отец, осмотрел ясли и принялся отбивать теслом доски. Доски были ореховые, толстые, с железными кольцами, к которым когда-то привязывали коров. Самих коров давно уже не было в сухом, уже и не пахнущим ими хлеву. Лишь на гладких досках еще виднелись следы, оставленные их шеями и языками.

Вынесли доски во двор, и пила долго визжала, пока они распиливали их. Потом заработало тесло, и его «ках-ках» звучало между глинобитными заборами как старческий кашель.

В полдень пришел поп, которого вызвали женщины. В черной рясе с развевающимися полами, он вошел во двор быстрыми шагами, открыл свою сумку, достал епитрахиль и надел ее. Он был охвачен такой энергией, что внуку показалось, что он вот-вот весело потрет истосковавшиеся по работе руки.

Немного погодя в беседке, обросшей виноградной лозой, вокруг тяжелого орехового гроба, в котором лежал старик, собралось человек тридцать. Мужчины стояли с обнаженными головами, женщины — в черных платках, завязанных под подбородком, с пучками дикой герани и базилика в руках. Пахло ладаном и дикой геранью. Из кухни доносился и третий запах — дыма и жареного. Там гремели кастрюли и несколько женщин с закатанными рукавами энергично орудовали у очага.

Поп читал, держа в руках толстую книгу в черном потертом переплете. Внук слушал и смотрел на его длинную до земли епитрахиль, расшитую золотом и тоже местами потертую. И думал, что у этого сухощавого человека, с длинными каштановыми волосами, все было истертым — и томик, и мишура епитрахили, и певучие слова, которые исходили из узкой щели между бородой и усами.

«Все суета, — гласил церковнославянский текст. — И все тленно. Вечно только царствие небесное».

Поп читал быстро, потому что знал, что никто из крестьян не понимает этого старого, забытого языка и что, в конце концов, никто из них не пришел сюда, чтобы слушать то, что написано в книге в потертом переплете. Окончив чтение, он собрал горящие свечи, скрутил их жгутом и начертил на белом покрывале крест. Потом подал крестьянам знак проститься с покойником.

Через полчаса к верхнему концу села уже тянулась вереница людей, шагающих за телегой, запряженных парой гнедых коней, которых вел под уздцы конюх из второй бригады. Он не приходился родственником старику, но пришел проводить его в последний путь.

За низкой каменной оградой кладбища виднелась свежая куча земли. Рядом с ней, опершись на ручки лопат, стояло несколько мужчин в бумажных рубашках с засученными рукавами. Когда телега подошла к кладбищу, они воткнули лопаты в землю и на руках перенесли гроб от ограды до могилы.

Внук направился к крестам, всматриваясь в их надписи. Он установил, что от большой покосившейся груши с потрескавшимся черным стволом начинались могилы их рода. Первой была могила его прадеда — давно сравнявшаяся с землей и даже немного провалившаяся. Рядом с ней была могила его жены. Два каменных креста из синего песчаника торчали здесь, а дальше следовали кресты их детей.

«В сущности, — думал внук, — не будь этих двух крестов, не было бы и остальных. И если винить кого-нибудь за то, что от груши начинается ряд могил этого рода, так это только вас — дедушка Иван и бабушка Кана… И если благодарить кого-нибудь за то, что мы живем на этом свете, то опять только вас…»

Он прошел вперед. За свежим холмиком начиналось пустое место, которое никто другой не займет, потому что оно отведено их роду. Где-то здесь, может быть в десяти или двадцати шагах, когда-нибудь будет лежать и он, а за ним его дети, потом их дети… Мир будет жить, ему никогда не придет конец, потому что он вечен, хотя и полон он суеты и все в нем тленно.

«Мир, мир, — думал внук. — Какое емкое слово. Может быть, самое емкое слово… Захочешь представить его себе, и сразу почувствуешь, как раскалывается череп, не способный вобрать в себя даже представление о мире».

«А все так просто. Человек — зернышко этого мира, маленькая звезда в созвездии самых близких ему людей. Он вращается вокруг них по своей орбите, и они вращаются вокруг него и мира, и светят, и греют до тех пор, пока не придет конец, и от каждого из нас не останется горстка праха. Старик, которого мы сегодня хороним, завершил свой путь по орбите, но он дал жизнь многим новым звездам, и они будут двигаться и светить и после него».

«Подумай только, — удивился про себя внук. — Подумай только, как просто все это. Нет, не мог я этого сам придумать, вычитал где-нибудь! Но где, черт побери?»

Он шагал по сухой осенней траве, и трава шелестела у него под ногами. Когда он повернулся, то увидел, что отошел довольно далеко от группы крестьян у могилы.

Там, у земляного холмика, мужчины снова взялись за лопаты, а женщины поливали могилу красным вином из маленьких кувшинчиков.

У ограды кладбища кони грызли удила. Поп высыпал из кадила тлеющие угольки и затоптал их, чтобы не поджечь траву.

Вереница людей потянулась назад к селу.

Издали ее встретили распахнутые настежь ворота, низенький старый дом, кухня, из трубы которой тянулась струйка дыма.

В комнате погасли свечи, не пахло больше ладаном и базиликом. Из кухни выходили женщины и расставляли на столах ароматные кушанья.

Прозрачные дома

— Наши дома — прозрачные, — сказал Василен. — Это мы всегда должны помнить.

Он умолк, обвел взглядом товарищей, сидевших с серьезными лицами, и, словно опасаясь, что его могут не понять, пояснил:

— Нас мало. Мы у всех на виду. Люди следят за каждым нашим шагом и мы