Осымские рассказы - Георгий Мишев

книжек, чтобы все лето читать. Когда снова придется погонять кобылу у водоподъемного колеса, он уже не будет играть кукурузными початками и строить разные дурацкие мельницы, а будет читать. И летние дни не будут казаться ему такими жаркими, не будет надоедать ему шум этого полуразвалившегося, скрипящего водоподъемного колеса, он не будет поглядывать на других детей и завидовать им, что они сообща ходят на кооперативные поля. Их много, и им, может быть, веселее, но зато у Станчовых свой огород, они сами его обрабатывают, сами себе хозяева и, как говорит его отец, пусть даже два лева выручат, все равно свои деньги.

Раньше Станчо тяготило, что приходятся сторониться других детей, ему становилось обидно, когда ему говорили: «Да ну вас. Единоличники!», и он частенько со слезами на глазах жаловался матери. Но с тех пор как отец его отчитал, мальчик примирился с этим.

— Больно ты зелен еще, чтобы учить меня, — сказал ему отец. — Я не ребенок и сам знаю, где лучше — там или здесь.

— Но, папа, — пытался оправдаться он. — Ребята смеются надо мной…

— Ты занимайся своими уроками, чтобы за это не смеялись над тобой! — отрезал отец и положил конец разговору.

По-прежнему потянулись долгие дни, исполненные напряжения и работы от зари до зари. У Ивана был огород в два декара[1] земли близ Осыма, на песчаном участке, огороженном вербами. Весь день по кругу ходила кобыла, вертела колесо, а огородник, засучив штаны, поливал то одну, то другую грядку. Пока польет всю грядку, в верхнем конце земля уже высыхала, и жена Цана и бабушка Велика начинали вскапывать ее маленькими мотыжками, то и дело поворачиваясь назад, чтобы взрыхлить следы своих ног.

— Ранний перец! Вырастить бы ранний перец, — воодушевленно говорил Иван, — а деньги сами посыплются! Не нужно мне ни трудодня, ни кооператива.

И он старался опередить кооперативных огородников.

Но случилось так, что весной кооператив построил много парников и еще накануне Первого мая пошел слух, что на рынке появились огурцы и острый стручковый перец. Иван не решился поехать в город, чтобы самому убедиться в этом. «Раз народ говорит, значит правда», — решил он и впервые в этот день рано ушел с огорода, еще до захода солнца. Ему не хотелось работать.

Ночью он плохо спал, но рано утром снова был на огороде. Заработал с прежним жаром и каждый вечер начал обходить грядки, проверяя, как поспевает перец и скоро ли его можно будет вывезти на рынок. Как никогда доселе, он ждал того дня, когда он погрузит полные мешки в телегу, сядет вместе с сыном на передке, и колеса запоют, понесут их к городу.

И вот этот день настал.

На востоке медленно взошло солнце и осветило их спины. На дорогу, перед телегой, легла длинная сероватая тень, и кобыла заторопилась обогнать ее.

На вершине холма Касаба-баир, откуда открывался вид на город, у них за спиной раздался хриплый гудок автомобиля.

— Сворачивай, папа! — крикнул Станчо и потянулся к вожжам.

Зеленый грузовик, груженный деревянными ящиками, с ревом пронесся мимо них, таща за собой пыльный хвост, и белая пыль долго стояла в воздухе, прежде чем лечь на придорожные кусты и траву.

Иван выругался. Он заявил, что терпеть не может этих тарахтелок, которые только отравляют воздух своей бензиновой гарью.

— Но едет быстро, — заметил Станчо. — Был бы у нас грузовик, мы бы уже давно приехали на рынок. Тятя, а дорого стоит грузовик?

— Не болтай глупости! — одернул его отец.

У самого города их обогнали еще два грузовика и один тягач, волочивший за собой большой прицеп, груженный овощами. Иван долго кричал им вслед, ругался, что они нарочно едут по пыли, чтобы ему приходилось глотать ее. В сердцах он стегнул кобылу хворостиной, и лицо его стало хмурым, злым.

На рынок они приехали часам к восьми. Их опередило много телег, приехавших из ближайших сел. Всюду сновали люди, и с каждой минутой толкучка росла.

В самой оживленной части рынка Иван приметил свободное местечко и повел туда кобылу, но откуда-то появился мужчина в синей фуражке и с повязкой на рукаве, на которой было написано: «Распорядитель». Он предупредил их, что это место для слатинского грузовика. Заметив, что Иван колеблется и не хочет оставить этого места, распорядитель взял кобылу под уздцы и повел ее к дальнему концу рынка.

Они остановились рядом с одним горцем — высоким, широкоплечим мужиком в поношенной одежде табачного цвета. Перед своей телегой он расставил глиняные кувшины, горшки и тарелки и неспокойно ждал покупателей. Его серые живые глаза так шарили по сторонам, что казалось, будто он боится, что кто-нибудь украдет его товар.

По другую сторону от них расставил свои корзины другой огородник. Станчо увидел, что его перец был крупнее ихнего и аккуратнее уложен в корзины — перец был чистый, темно-зеленый, на помидорах — ни одного пятнышка грязи.

— Что, сосед, будем торговать? — весело крикнул огородник, убедившись, что его конкуренты не опасны.

— Для того и приехали, — ответил ему Иван, обнаруживая явное нежелание начать беседу.

Но огородник — низкий, плотный — подошел к ним, взглянул на ящик с помидорами и поморщился.

— Рановато ты сорвал их, — заметил он. — Могли бы еще малость налиться.

— Пусть здесь наливаются, — ответил с кислой улыбкой Иван и, сев на оглоблю, отвернулся, глядя в другую сторону. Ничего другого не оставалось, как ждать покупателей.

Но то ли потому, что стояли они в дальнем конце рынка, где народу было меньше, то ли по какой-то другой причине, однако покупатели редко останавливались перед их товаром. Они все спешили к грузовикам, где кооперативные продавцы еле успевали взвешивать товар и получать деньги.

Мимо телеги проходили мужчины и женщины, бросали беглый взгляд на раскрытые мешки и шли дальше. Первой остановилась одна старушка. Она долго рассматривала помидоры в ящике, потрогала их своими костлявыми пальцами и справилась о цене.

— По леву за кило, бабушка, — ответил Иван. — Сколько тебе?

— Да что ты! — с удивлением воскликнула старушка. — Вон там по восемьдесят стотинок…

— Там и купи! — огрызнулся огородник, и старушка удалилась.

Солнце припекало. Стоя на оглобле, Станчо рассматривал рынок. Толпились люди. Со всех сторон раздавались человеческие голоса, побрякивание весов, тарахтение телег. Всеми цветами радуги переливал рынок: мелькали белые платки крестьянок, разноцветные ситцевые платья, черные пятнышки меховых шапок, опаленные солнцем лица. И над всем этим множеством суетящихся людей, животных и машин стояло облако светлой желтоватой пыли — неизбежного спутника каждого рынка.

Подошел полдень, а товар оставался не тронутым. Зеленый перец утратил свежий вид, тонкий слой пыли