По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

на соседней улице. Почти сразу после этого загудели машины, зашуршали колеса, как будто уличное движение выпустили на свободу; возобновилась обычная лондонская вечерняя жизнь.

– Кончилось, – сказала Мэгги и откинулась на спинку кресла. Секунду она выглядела очень усталой, а затем придвинула к себе корзину и принялась штопать носок.

– Я рада, что я жива, – сказала Элинор. – Это плохо, Ренни? – Она хотела, чтобы он заговорил. Ей казалось, что он скрывает огромные запасы чувств, которые не может выразить. Он не ответил. Он сидел, опершись на локоть, курил сигару и смотрел на огонь.

– Я провел вечер в угольном погребе, в то время как другие люди стремились убить друг друга у меня над головой, – вдруг сказал он, после чего протянул руку и взял газету.

– Ренни, Ренни, Ренни, – проговорил Николай, как будто увещевая непослушного ребенка. Ренни продолжил чтение газеты. Шорох колес и гудки автомобилей слились в непрерывный гул.

Ренни читал, Мэгги штопала, а в комнате висело молчание. Элинор наблюдала, как пламя в камине бежит вдоль потеков смолы, вспыхивает и опадает.

– О чем вы думаете, Элинор? – вмешался в ее мысли Николай. Он называет меня по имени, подумала она, это хорошо.

– О Новом Мире… – сказала она. – Как вы думаете, мы станем лучше?

– Да, да, – кивнул он.

Он говорил тихо, словно не хотел тревожить читавшего Ренни, Мэгги, которая штопала, и Сару, дремавшую полулежа в кресле. Николай и Элинор разговаривали между собой, точно были наедине.

– Однако… – начала она, – как же нам стать лучше… жить более… – она понизила голос, как будто боялась кого-то разбудить, – жить более естественно… правильно… Как?

– Это лишь вопрос… – Николай сделал паузу и придвинулся к ней поближе. – Вопрос просвещения. Душа… – Он опять замолчал.

– Что душа?

– Душа, всё бытие, – он сложил ладони точно вокруг шара, – стремится к расширению, к новизне, к созданию новых сочетаний…

– Так, так, – сказала Элинор, подтверждая, что он нашел верные слова.

– Тогда как сейчас, – он подобрал под себя ноги, став похожим на старушку, которая испугалась мыши, – мы живем вот так – скрученные в тугой маленький узелок…

– Да, узелок, узелок, верно, – кивнула Элинор.

– Каждый заключен в свою тесную ячейку; у каждого свой крест или свои священные книги, у каждого свой очаг, своя жена…

– Штопающая носки, – вставила Мэгги.

Элинор вздрогнула. Ей показалось, что она заглядывала в будущее, а их разговор подслушали. Уединение исчезло.

Ренни бросил газету.

– Полный бред! – сказал он.

Элинор не знала точно, относилось это к газете или к тому, о чем они говорили. Однако доверительная беседа была уже невозможна.

– Зачем вы тогда их покупаете? – спросила она, указав на газеты.

– Чтобы разжигать камин, – сказал Ренни.

Мэгги засмеялась и бросила носок в корзину.

– Ну вот! – сказала она. – Готово.

И опять все стали сидеть, молча глядя на огонь. Элинор хотелось бы продолжить беседу с этим человеком, которого она называла «Николай». Когда, хотела она спросить его, когда придет этот Новый Мир? Когда мы станем свободными? Когда будем жить интересно, полноценно, а не как калеки в пещере? Он словно что-то освободил в ней; она чувствовала в себе не только начало нового времени, но и новые силы, нечто незнакомое ей самой. Она смотрела, как поднимается и опускается его сигарета. Затем Мэгги опять взяла кочергу и ударила полено, и ворох красноглазых искр метнулся в дымоход. Мы будем свободны, будем свободны, думала Элинор.

– А о чем ты думала все это время? – спросил Николай, кладя руку на колено Сары. – Или ты спала?

– Я слышала, о чем вы говорили, – ответила она.

– И о чем же мы говорили?

– О душе, летящей вверх, как искры в дымоход, – сказала Сара. Искры летели в дымоход.

– Досадный промах, – сказал Николай.

– Просто люди всегда говорят одно и то же. – Сара засмеялась и села прямо. – Вот Мэгги – она не говорит ничего. А Ренни говорит: «Полный бред!» Элинор говорит: «Именно об этом я думала»… А Николай, Николай… – она похлопала его по колену, – которому место в тюрьме, он говорит: «Ах, дорогие друзья, давайте усовершенствуем наши души!»

– Место в тюрьме? – переспросила Элинор, взглянув на Николая.

– Потому что он испытывает склонность… – Сара сделала паузу, – не к тому полу, видишь ли, – легко сказала она, взмахнув рукой – точно как ее мать.

По коже Элинор пробежала дрожь отвращения, как будто по ней провели лезвием ножа. Однако затем она отметила, что живая плоть не затронута. Дрожь прошла. А под ней было – что? Она посмотрела на Николая. Он наблюдал за ней.

– Это, – проговорил он после некоторого колебания, – вызывает у вас неприязнь ко мне, Элинор?

– Нисколько! Нисколько! – искренне воскликнула она. Весь вечер она испытывала к нему то одни чувства, то другие, но теперь все они сложились в одно отношение – симпатию. – Нисколько, – повторила она.

Он слегка кивнул ей. Она в ответ ему – тоже. Однако часы на каминной полке начали бить. Ренни зевал. Было поздно. Элинор встала, подошла к окну, раздвинула занавески и выглянула. Окна во всех домах были по-прежнему зашторены. Холодная зимняя ночь была почти непроглядна. Элинор словно смотрела во впадину темно-синего камня. Здесь и там синий мрак пронзали звезды. Она ощущала беспредельность и покой – как будто что-то рассеялось…

– Поймать вам экипаж? – перебил ее мысли Ренни.

– Нет, я пройдусь, – сказала она, оборачиваясь. – Я люблю ходить по Лондону.

– Мы с вами, – сказал Николай. – Идем, Сара.

Сара все так же полулежала в кресле, качая ногой вверх-вниз.

– Но я не хочу уходить, – возразила она, махнув на него рукой. – Я хочу остаться, хочу говорить, хочу петь – хвалебный гимн, благодарственную песнь…

– Вот твоя шляпка, вот сумочка, – сказал Николай, вручая ей вещи. – Идемте. – Он взял ее за плечо и вывел из комнаты. – Пошли.

Элинор подошла к Мэгги попрощаться.

– Я тоже хотела бы остаться, – сказала она. – Мне о стольком хочется поговорить…

– Но я хочу спать, я хочу лечь! – возмутился Ренни. Он стоял, подняв руки над головой, и зевал.

Мэгги встала.

– Ляжешь, ляжешь, – засмеялась она.

– Не стоит, не спускайтесь, – запротестовала Элинор, когда он открыл перед ней дверь. Но он настоял. Он очень груб и в то же время очень вежлив, подумала она, спускаясь за ним по лестнице. В нем много разных чувств, и все страстные, все перемешаны, думала она… Но они уже дошли до передней. Там стояли Николай и Сара.

– Немедленно прекрати смеяться надо мной, Сара, – говорил Николай, надевая пальто.

– А ты прекрати читать мне лекции, – парировала Сара, открывая дверь на улицу.

Ренни улыбнулся Элинор, когда те на