По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

– Кто это? – спросил Норт, чувствуя неловкость. Надо было принести ей цветы.

– Человек, с которым ты познакомился у Элинор.

– Иностранец?

– Да. Мы называем его «Браун». – Она подвинула Норту стул.

Он сел на этот стул, а она устроилась напротив по-турецки. Он вспомнил ее манеру вести себя. Ее образ возвращался к нему по частям: сперва голос, затем манера, хотя что-то еще оставалось незнакомым.

– Ты не изменилась, – сказал он. Невзрачные лица слабо меняются, а вот красивые дурнеют. Она выглядела ни молодой, ни старой; только какой-то потрепанной; и комната была не прибрана; в углу стоял горшок с пампасной травой. Обычная комната в доходном доме, убранная второпях, подумал он.

– А ты… – начала она, глядя на него. Казалось, она старается совместить две различных его версии: одну – телефонную и вторую – сидевшую на стуле. Или была еще какая-нибудь? Это полузнание людей, полузнание ими тебя и ощущение взгляда на своем теле, точно ползающей мухи – как это все неприятно, думал он; но неизбежно – после стольких лет. Столы были завалены всякой всячиной, и Норт не знал, куда положить шляпу. Сара улыбалась, глядя, как он сидит и неуверенно держит шляпу в руке.

– Кто сей молодой француз, – сказала она, – с цилиндром на картине?

– На какой картине? – спросил Норт.

– Тот, что сидит с растерянным видом, держа в руке шляпу.

Он положил шляпу на стол, но сделал это неуклюже. Книга упала на пол.

– Прошу прощения, – сказал он. Вероятно, сравнивая его с растерянным человеком на картине, она имела в виду неуклюжесть Норта; он всегда таким был. – Это не та квартира, в которой я был в последний раз? – спросил он.

Он узнал кресло – с позолоченными ножками в форме птичьих лап; было здесь и всегдашнее пианино.

– Нет, та была за рекой, – сказала Сара. – Ты тогда приходил прощаться.

Он вспомнил. Он навестил ее вечером накануне своего ухода на войну. И повесил фуражку на бюст дедушки. Бюст теперь исчез. А она издевалась над Нортом.

«Сколько кусков сахара лейтенанту Его Величества полка Королевских крысоловов?» – он живо представил ее, бросающей куски сахара ему в чай. Тогда они поссорились. И он ушел. В ту ночь был налет. Он вспомнил: темно, лучи прожекторов медленно ползут по небу, то и дело останавливаясь, чтобы ощупать подозрительное место; короткие шлепки выстрелов; люди бегут пустыми улицами, синими от защитного освещения. Он ужинал в Кенсингтоне со своими родными; попрощался с матерью; тогда он видел ее в последний раз.

Голос певицы прервался. «A-а, о-о, а-а, о-о», – пела она на другой стороне улицы, лениво ползая вверх и вниз по гамме.

– Она так каждый вечер? – спросил Норт. Сара кивнула. Звуки, проходившие сквозь гудящий вечерний воздух, казались медлительными и чувственными. У певицы явно не было недостатка времени: она останавливалась на каждой ступени.

Никаких признаков ужина Норт не заметил, только блюдо с фруктами на дешевой скатерти, принадлежавшей доходному дому, с желтыми пятнами от какой-то подливки.

– Почему ты всегда выбираешь трущобы… – начал Норт, вздрогнув от крика детей под окном, но тут дверь открылась и вошла девушка с пучком ножей и вилок. Типичная для доходных домов прислуга, подумал Норт, – с красными руками и в щегольском белом чепце, какие нацепляют на голову девицы в доходных домах, когда у постояльца прием. В ее присутствии надо было изображать беседу. – Я виделся с Элинор, – сказал Норт. – Это у нее я встретил твоего знакомого Брауна.

Девушка стала со стуком раскладывать ножи и вилки на столе.

– Ах, Элинор, – сказала Сара. – Элинор… – Но она засмотрелась на девушку, которая неуклюже двигалась вокруг стола, при этом довольно громко сопя.

– Она только что вернулась из Индии, – сказал Норт. Он тоже наблюдал за девушкой, накрывавшей на стол. Теперь она поставила среди дешевой хозяйской посуды бутылку вина.

– Слоняется по всему свету, – проговорила Сара.

– И развлекает всяких старомодных чудаков, – добавил Норт. Он вспомнил коротышку со свирепыми голубыми глазами, который хотел жить в Африке, и растрепанную женщину в бусах, судя по всему, посещавшую тюрьмы. – А этот человек, твой знакомый… – начал он. В этот момент девушка вышла из комнаты, но дверь оставила открытой – знак того, что она скоро вернется.

– Николай, – сказала Сара, закончив фразу Норта. – Которого все называют Брауном.

Последовала пауза. Затем Сара спросила:

– А о чем вы говорили?

Норт попытался вспомнить.

– О Наполеоне, о психологии великих личностей; если мы не знаем себя, как мы можем знать других людей… – Он замолчал. Было трудно с точностью припомнить, о чем шла беседа даже всего час назад.

– А потом, – сказала Сара, выставив одну руку и прикоснувшись пальцем к носу совершенно так же, как это делал Браун, – «Как мы можем создавать законы, религии, которые годятся в дело, в дело, когда мы сами не знаем себя?»

– Да, да! – воскликнул Норт. Она точно уловила его манеру, легкий иностранный акцент, дважды сказанное «в дело» – как будто он был не совсем уверен в существовании коротких слов в английском языке.

– А Элинор, – продолжила Сара, – сказала: «Как же нам… Как же нам стать лучше?» – сидя на краешке дивана, да?

– На краю ванны, – поправил ее Норт со смехом. – Этот разговор у вас уже бывал, – сказал он. Именно это он и чувствовал. Все говорилось не в первый раз. – А потом, – продолжил он, – мы обсуждали…

Но тут опять появилась прислуга. На этот раз она несла тарелки: дешевые хозяйские тарелки с голубыми каемками.

– …общество и одиночество – что лучше, – закончил Норт.

Сара все так же смотрела на стол.

– И что же… – проговорила она так, как говорит человек, поверхностно наблюдающий за чем-то, но думающий о другом. – И что же выбрал ты? Проведя столько лет в одиночестве. – Девушка вышла. – Среди своих овец, – Сара замолчала. Внизу на улице заиграл тромбонист, а женщина так и продолжала распевать гаммы, и они были похожи на людей, старающихся выразить в одно и то же время два совершенно разных мироощущения. Голос взбирался вверх, тромбон завывал. Сара и Норт рассмеялись. – …сидя на веранде, – продолжила мысль Сара, – глядя на звезды.

Норт посмотрел на потолок: похоже, она что-то цитирует. Ах, ну да – он вспомнил, что написал ей, когда впервые уехал.

– Да, глядя на звезды, – сказал он.

– Сидя на веранде в тишине, – добавила она. За окном проехал фургон, на короткое время заглушив все звуки. – А потом… – сказала Сара, когда грохот фургона начал удаляться, но сделала паузу, точно выбирая из памяти какой-то другой кусок его письма. –