По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

– У меня где-то есть адрес, – продолжала свое Элинор.

– Не стоит, не стоит, – сказала Пегги, в досаде на теткину привычку вдаваться в ненужные мелочи. Это старость, подумала она: старость, расшатывающая винтики и заставляющая весь механизм разума греметь и дребезжать. – Так похожа? – опять спросила Пегги.

– Я ее такой не помню, – сказала Элинор, опять взглянув на картину. – Возможно, когда я была маленькой – нет, даже тогда вряд ли. Что интересно, – продолжила она, – то, что когда-то считалось некрасивым – рыжие волосы, например, – мы считаем милым; поэтому я часто спрашиваю себя… – она сделала паузу, пыхнув манильской сигарой, – «Что такое красота?»

– Да, – сказала Пегги. – Это всех волнует.

Когда Элинор вдруг вздумалось напомнить Саре о приеме, они беседовали о детстве Элинор – о том, как с тех пор все изменилось: одному поколению хорошим кажется одно, другому – другое. Пегги любила разговорить Элинор о ее прошлом; эта тема казалась такой умиротворяющей, такой безопасной.

– Как ты думаешь, есть ли какой-то стандарт? – спросила Пегги, стараясь вернуть Элинор к прерванной беседе.

– Не знаю, – рассеянно сказала Элинор. Она уже думала о чем-то другом. – Какая досада! – вдруг воскликнула она. – Я хотела что-то спросить у тебя – уже на языке вертелось. И тут вспомнила о приеме у Делии, потом Норт меня рассмешил: Салли сидит на краю стула с пятном сажи на носу – и все вылетело, – она покачала головой. – Знаешь это чувство – когда уже собираешься что-то сказать, и тебя перебивают? Кажется, слова застряли вот здесь, – она постучала себе по лбу, – и мешают всему остальному. И не то чтобы нечто важное, – добавила она. Она сделала несколько шагов по комнате. – Нет, сдаюсь, сдаюсь, – заключила она, тряся головой. – Пойду теперь соберусь, если ты вызовешь такси.

Она ушла к себе в спальню. Вскоре оттуда послышался звук текущей воды.

Пегги прикурила еще одну сигарету. Если Элинор собирается мыться – судя по звукам из спальни, – то с такси спешить ни к чему. Пегги взглянула на письма, лежавшие на каминной полке. На одном сверху выделялся адрес: «Mon Repos, Уимблдон». Один из дантистов Элинор, подумала Пегги. С которым она собирает гербарии в парке Уимблдон-Коммон. Милейший человек. Элинор описывала его. «Он говорит, что каждый зуб не похож на остальные. А еще он все знает о растениях…» Трудно было удержать ее на теме детства.

Пегги прошла через комнату к телефону, назвала номер. Последовала пауза. Ожидая, она смотрела на свою руку, держащую трубку. И на ногти – аккуратные, похожие на раковинки, отполированные, но без лака – компромисс между наукой и… Ее мысли прервал голос: «Номер, пожалуйста», и она опять назвала номер.

Опять пришлось ждать. Сидя на месте Элинор, она представила ту же телефонную картинку: Салли сидит на краешке стула, с пятном сажи на лице. Какая дура, со злостью подумала Пегги, и по ее бедру пробежали мурашки. И на что же она злится? Она гордилась своей честностью перед собой – она была врачом и знала, что эти мурашки означают злость. То ли она завидовала Салли, потому что та была счастлива, то ли это голос наследственного ханжества, осуждающего дружбу с мужчинами, которые не любят женщин? Пегги посмотрела на портрет своей бабушки, как будто спрашивая ее мнения. Но та напустила на себя вид ни к чему не причастного произведения искусства; она сидела, улыбалась своим розам, и ей было безразлично, что хорошо, а что плохо.

– Алло, – произнес грубый голос, сразу вызвавший из памяти Пегги образ павильона для отдыха таксистов с полом, усыпанным опилками.

Пегги дала адрес и повесила трубку, как раз когда вошла Элинор – на ней была красно-золотая арабская накидка и на волосах – серебристая вуаль.

– Как ты думаешь, когда-нибудь можно будет не только слышать, но и видеть по телефону? – спросила Пегги, вставая. Волосы у Элинор всегда были красивыми, подумала Пегги; как и ее искристые темные глаза – глаза утонченной пожилой прорицательницы, старой чудачки, почтенной и смешной одновременно. Она загорела в своих странствиях, поэтому волосы казались белее, чем обычно.

– Что ты сказала? – переспросила Элинор, не расслышав. Пегги не стала повторять.

Они стояли у окна и ждали такси. Стояли рядом, молча, глядя в окно, – потому что надо было чем-то заполнить паузу, а вид из окна, расположенного высоко над крышами, над квадратами и углами садиков, которые уходили к голубоватой кромке дальних холмов, – этот вид заполнял паузу не хуже человеческого голоса. Солнце садилось; одно облако висело красным завитком на голубом фоне, похожее на птичье перо. Пегги посмотрела вниз. Странно было видеть автомобили, ездившие туда-сюда, поворачивавшие с улицы на улицу, и не слышать звуков, производимых ими. Она как будто смотрела на кусок большой карты Лондона. Летний день угасал; зажигались фонари – бледно-желтые, пока отделенные друг от друга, потому что воздух еще был наполнен закатным светом. Элинор указала на небо.

– Вон там я впервые увидела аэроплан – между теми трубами, – сказала она. Вдали поднимались высокие заводские трубы; огромное здание – кажется, это Вестминстерский собор – господствовало над крышами. – Я стояла здесь, смотрела в окно, – продолжала Элинор. – Наверное, я тогда только переехала в эту квартиру, был летний день, и я увидела в небе черную точку и сказала – кто же здесь был? – Мириам Пэрриш, должно быть, – да, она пришла помочь мне здесь устроиться – кстати, надеюсь, Делия не забыла пригласить ее… – Это старость, заметила про себя Пегги, одно тащит за собой другое.

– Ты сказала Мириам… – подсказала она.

– Я сказала Мириам: «Это что, птица? Нет, птица вряд ли. Слишком большая. Однако двигается». И вдруг я поняла: это аэроплан! Так и оказалось! Они ведь незадолго до этого перелетели через Ла-Манш. Тогда я гостила у вас в Дорсете: помню, как прочитала об этом в газете и кто-то – твой отец, наверное – сказал: «Мир бесповоротно изменился!»

– Ну… – Пегги засмеялась. Она хотела было сказать, что самолеты – не такая уж значительная перемена: она вообще любила подтрунивать над верой старших в науку – отчасти потому, что ее удивляло их легковерие, отчасти оттого, что она ежедневно поражалась невежеству коллег-врачей, – но тут Элинор вздохнула.

– Боже, боже, – прошептала она.

И отвернулась от окна.

Опять старость дает себя знать, подумала Пегги. Порыв ветра распахнул дверь – один из миллиона порывов ветра за семьдесят с чем-то лет жизни Элинор; в голову ей пришла печальная мысль, которую она тут же постаралась скрыть – отошла