По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

Они ехали по ярко освещенной людной улице; в одном месте толпа была окрашена в рубиновые тона – светом, падающим от кинотеатра, в другом – в желтые, от витрин, полных летних платьев: магазины, хотя и закрытые, были освещены, и люди рассматривали одежду, шляпы на шестиках, драгоценности.

«Когда моя тетя Делия приезжает в город, – продолжила про себя Пегги рассказывать своему знакомому в больнице, – она говорит: «Надо устроить прием». И тогда они все собираются вместе. Они это обожают». Сама Пегги терпеть этого не могла. Ей было приятнее посидеть дома или сходить в кино. Это дух семьи, продолжила она, посмотрев на Элинор, как будто с тем, чтобы добавить еще один штрих к портрету викторианской старой девы. Элинор глядела в окно. Потом обернулась.

– А как прошел эксперимент с морскими свинками? – спросила она. Пегги сперва была озадачена.

Затем она вспомнила, о чем речь, и рассказала.

– Понятно. Значит, он ничего не доказал. Тебе придется все начать сначала. Очень интересно. А теперь не объяснишь ли ты мне… – Ее поставила в тупик очередная проблема.

То, что она просит объяснить, говорила Пегги своему знакомому в больнице, либо просто, как дважды два, либо так сложно, что ответа не знает никто на свете. Если ее спросить: «Сколько будет восемью восемь?» – Пегги улыбнулась, взглянув на профиль тетки на фоне окна, – она стукает себя по лбу и говорит… Но тут Элинор перебила ее мысли.

– Ты очень добра, что идешь со мной, – сказала она, чуть похлопав племянницу по колену. (Я дала ей понять, подумала Пегги, что мне неприятно идти туда?) – Это способ пообщаться с людьми, – продолжала Элинор. – А поскольку мы все стареем – не ты, мы, – не хочется упускать шанс.

Они ехали дальше. А как понять вот это? – думала Пегги, стараясь добавить еще один штрих к портрету. Это «сентиментальность»? Или, наоборот, эти чувства хороши… естественны… правильны? Она тряхнула головой. Я не умею описывать людей, сказала она своему знакомому в больнице. Они слишком сложны… Она не такая, совсем не такая, – Пегги слегка махнула рукой, как будто чтобы стереть неверно прочерченную линию. В этот момент ее больничный знакомый исчез.

Она была наедине с Элинор в такси. И они проезжали мимо домов. Где начинается она и где кончаюсь я? – спрашивала себя Пегги… Они ехали дальше. Два живых человека, едущих по Лондону; две искорки жизни, заключенные в два отдельных тела; и эти искорки жизни, заключенные в отдельные тела, в настоящий момент, думала Пегги, проезжают мимо кинотеатра. Но что такое настоящий момент, что такое мы? Загадка была ей не по силам. Она вздохнула.

– Ты слишком молода, чтобы это понять, – сказала Элинор.

– Что? – вздрогнула Пегги.

– Понять, что значат встречи с людьми. Желание не упустить шанс.

– Молода? – сказала Пегги. – Я никогда не буду так молода, как ты! – Теперь она похлопала тетку по колену. – Ведь это же надо, в Индию ее понесло! – Она рассмеялась.

– А, в Индию. Нынче Индия – это ерунда, – сказала Элинор. – Путешествовать легко. Просто берешь билет, садишься на корабль… Но что я хочу увидеть, пока жива, – это что-нибудь необычное… – Она выставила руку в окно. Такси ехало мимо общественных зданий, каких-то контор. – …другую цивилизацию. Тибет, например. Я читала книгу, которую написал человек по имени… как же его звали?

Она замолчала, отвлеченная видом улицы.

– Ну, разве не красиво теперь одеваются? – воскликнула Элинор, указывая на светловолосую девушку и молодого человека в вечерних нарядах.

– Да, – безучастно сказала Пегги, глядя на покрытое косметикой лицо и яркую шаль, на белый жилет и зачесанные назад волосы. Элинор все отвлекает, все интересует, подумала она. – Тебя в молодости подавляли? – спросила Пегги, вспомнив туманные образы детства: ее дед с блестящими култышками на месте пальцев, длинная и темная гостиная.

Элинор обернулась. Она была удивлена.

– Подавляли? – переспросила она. Она так редко думала о самой себе, что сейчас была удивлена. – А, я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказала она спустя некоторое время. Картина – другая картина – выплыла на поверхность. Делия стоит посреди комнаты. «О боже! О боже!» – говорит она. Двухколесный экипаж остановился у подъезда соседнего дома. А сама Элинор смотрит на Морриса – Моррис это был или нет? – который идет по улице, чтобы опустить письмо… Элинор молчала. Я не хочу возвращаться в прошлое, думала она. Мне нужно настоящее. – Куда он нас везет? – спросила она, выглянув в окно.

Они уже были в деловой, самой освещенной части Лондона. Свет падал на широкие тротуары, на стены сверкающих окнами конторских зданий, на мертвенно-бледную церковь, имевшую вид чего-то устаревшего, отжившего. Вспыхивала и гасла реклама. На ней бутылка пива опорожнялась, гасла, зажигалась и опорожнялась опять. Такси выехало на театральную площадь. Там царила обычная мишурная неразбериха. Мужчины и женщины в вечерних нарядах шли посередине мостовой. Такси подруливали и останавливались. Их автомобилю перегородили дорогу. Он встал как вкопанный под статуей, чью трупную бледность подчеркивал свет фонарей.

– Всегда напоминает мне рекламу гигиенических прокладок, – сказала Пегги, глядя на фигуру женщины в форме сестры милосердия с протянутой рукой[143].

Элинор была поражена. Как будто нож прошелся лезвием по коже, оставив мерзкое ощущение; однако за живое он не задел, поняла она через мгновение. Пегги сказала так из-за Чарльза, подумала Элинор, расслышав горечь в голосе племянницы: ее брат, милый нудноватый парень, был убит на войне.

– Единственная умная фраза, произнесенная за всю войну, – сказала Элинор, прочитав слова на постаменте.

– Толку от нее было немного, – резко откликнулась Пегги.

Такси так и стояло в заторе.

Остановка как будто удерживала их на мысли, от которой они хотели избавиться.

– Ну, разве не красиво теперь одеваются? – опять сказала Элинор, указав на другую светловолосую девушку в длинном ярком плаще с другим молодым человеком в вечернем костюме.

– Да, – сухо согласилась Пегги.

Но почему ты не радуешься жизни? – мысленно спросила ее Элинор. Гибель ее брата, конечно, печальна, но Элинор всегда казался интереснее Норт. Такси пробралось между машин и свернуло на боковую улицу. Теперь его остановил красный свет.

– Хорошо, что Норт вернулся, – сказала Элинор.

– Да, – откликнулась Пегги. – Он считает, что мы говорим только о деньгах и политике, – добавила она.

Она винит его за то, что не он был убит, хотя так нельзя, подумала Элинор.

– Вот как? – сказала она вслух. – Однако… – Газетный плакат с большими черными буквами словно закончил за нее фразу.

Они приближались к площади, где жила Делия. Элинор принялась рыться в сумочке. Она взглянула на счетчик, на котором набежало довольно много. Водитель поехал