По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

– А, кому? – рассмеялась Сара. – Человеку в полосатых брюках. «Я знал вашего отца в Оксфорде», – сказал он, теребя листок промокательной бумаги, в углу которого было нарисовано колесо со спицами. Но что же вы считаете неразрешимым? – спросила его я, глядя на этого красно-деревянного типа, гладко выбритого, с розовыми подбородками, откормленного бараниной…

– На человека из редакции газеты, – поправил ее Норт, – который знал твоего отца. А потом?

– Там стоял гул и скрежет. Работали огромные машины; прибежали мальчишки с длинными листами – с оттисками, – черными, смазанными, влажными от типографской краски. «Простите, я на минуту отвлекусь», – сказал он и стал делать пометки на полях. Но у меня в ванне еврей, сказала я, – еврей… еврей… – Она вдруг замолчала и опустошила свой бокал.

Да, думал Норт, конечно, есть голос, есть отношение и отражение в лицах других людей; но есть и что-то еще – истинное – в тишине, возможно. Но тишины не было. Они слышали, как еврей шлепает в ванной; он, судя по всему, переступал с ноги на ногу, вытираясь. Наконец он отпер дверь и стал подниматься по лестнице. Трубы начали издавать гулкие урчащие звуки.

– И что из этого правда? – спросил Норт. Но Сара погрузилась в молчание. Произнесенные ею слова как будто сложились в его голове во фразу, значившую, что Сара бедна, что она должна зарабатывать на жизнь, но волнение, с которым она говорила – возможно, от вина, – создало образ другого человека, с другими чертами, которые надо было собрать воедино.

В доме теперь было тихо, не считая звука утекающей из ванны воды. На потолке дрожал водянистый узор. Качающиеся уличные фонари окрашивали дома напротив в странный бледно-розовый цвет. Дневной гул затих, телеги больше не громыхали по мостовой. Зеленщики, шарманщики, женщина, певшая гаммы, тромбонист – все укатили прочь свои тележки, задернули шторы, опустили крышки своих пианино. Было так тихо, что Норту на мгновение показалось, будто он в Африке, сидит на веранде под луной. Но он вернул себя к реальности.

– Как насчет приема? – сказал он, встал и затушил сигарету. Потом потянулся и взглянул на часы. – Пора. Иди, соберись, – поторопил он Сару. Потому что, думал он, если уж идти на прием, то нелепо туда являться, когда все расходятся. А прием уже, наверное, начался.

– О чем ты говорила? О чем ты говорила, Нелл? – спросила Пегги у двери дома, чтобы отвлечь Элинор от желания заплатить за такси. – Простые люди – что должны сделать простые люди?

Элинор все еще копалась в своей сумочке и не ответила.

– Нет, я не могу этого позволить, – сказала она. – Вот, возьми.

Но Пегги оттолкнула ее руку, и монеты упали на ступеньки. Обе женщины нагнулись одновременно и столкнулись головами.

– Не трудись, – сказала Элинор, когда одна монета укатилась прочь. – Я во всем виновата.

Горничная открыла дверь и придерживала ее.

– И где же нам раздеться, – спросила Элинор, – здесь?

Они вошли в комнату на первом этаже, которая служила конторой, но сейчас была приспособлена под гардеробную. На столе стояло зеркало, а перед ним – поднос с заколками, гребнями и щетками для волос. Элинор подошла к зеркалу и быстро окинула себя взглядом.

– Форменная цыганка! – сказала она, проводя гребнем по волосам. – От загара черная, как негритос! – Она уступила место Пегги и стала ждать. – Интересно, не в этой ли комнате… – начала она.

– Что в этой комнате? – рассеянно переспросила Пегги. Она занималась своим лицом.

– …мы собирались, – сказала Элинор. Она огляделась. Комната явно по-прежнему использовалась как контора, но теперь на стене висели плакаты торговцев недвижимостью.

– Интересно, будет ли сегодня Китти, – проговорила она.

Пегги смотрела в зеркало и не ответила.

– Она теперь нечасто приезжает в город. Только на свадьбы, крестины и так далее, – продолжила Элинор.

Пегги обводила губы каким-то тюбиком.

– Вдруг встречаешь молодого человека ростом за шесть футов и понимаешь, что это тот самый малыш, – сказала Элинор.

Внимание Пегги было поглощено собственным лицом.

– Это каждый раз приходится делать? – спросила Элинор.

– Иначе я буду страшной, – сказала Пегги. Ей казалось, что напряжение вокруг ее губ и глаз видно со стороны. У нее совсем не было настроения идти на прием…

– О, как вы любезны! – вскрикнула Элинор. Горничная принесла монету в шесть пенсов. – Так, Пегги, – Элинор протянула монету племяннице, – позволь мне оплатить свою долю.

– Не дури, – сказала Пегги, отталкивая ее руку.

– Но это же я вызвала такси, – настаивала Элинор. Пегги направилась из комнаты. – Потому что я терпеть не могу ездить на приемы, – продолжала Элинор, следуя за ней и все так же протягивая монету, – по дешевке. Ты не помнишь дедушку? Он всегда говорил: «Не надо жалеть дегтя на хорошее судно». Когда мы вместе ходили за покупками, – продолжала она уже на лестнице, – он просил: «Покажите мне самое лучшее, что у вас есть».

– Я помню его, – сказала Пегги.

– Правда? – Элинор было приятно, что кто-то помнил ее отца. – Они сдают эти комнаты, я думаю, – добавила она, проходя мимо открытых дверей. – Здесь обитает стряпчий. – Она посмотрела на ящики с папками, на которых были видны белые надписи. – Я понимаю, зачем ты красишься – ну, используешь косметику. – Теперь Элинор взглянула на племянницу. – Тебе это идет. Выгладишь как-то светлее. Молодым это к лицу. Но – не мне. Я бы чувствовала себя замалеванной – или размалеванной, как правильно? И что мне делать с этими монетами, если ты их не возьмешь? Надо было оставить их в сумке, внизу. – Они поднимались все выше и выше. – Наверное, открыли все эти комнаты, – продолжала Элинор. Они добрались до красной ковровой дорожки. – Поэтому, если в комнатке Делии станет тесно… Нет, прием, конечно, еще не начался. Мы рано пришли. Все наверху. Я слышу их голоса. Идем. Мне войти первой?

Из-за двери доносился гомон голосов. Им преградила дорогу горничная.

– Мисс Парджитер, – сказала Элинор.

– Мисс Парджитер! – объявила горничная, открывая дверь.

– Иди, соберись, – сказал Норт и прошел через комнату к выключателю.

Он прикоснулся к выключателю, и электрическая лампа посреди потолка зажглась. С нее был снят абажур, вместо него ее обернули конусом зеленоватой бумаги.

– Иди, соберись, – повторил Норт.

Сара не отозвалась. Она подтянула к себе книгу и сделала вид, что читает.

– Он убил короля, – сказала она. – Что же он сделает дальше? – Она заложила палец между страниц и посмотрела снизу вверх на Норта. Он понимал, что это уловка, дабы оттянуть момент, когда придется что-то делать. Он тоже не хотел идти. И все-таки, раз Элинор просила, чтобы они пришли… – он колебался,