По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

Она вскочила, и Норт впервые увидел ее лицо полностью освещенным. Рядом с носом было пятно сажи.

– Знаешь, – сказал Норт, глядя на нее, – у тебя лицо испачкано.

Она прикоснулась не к той щеке.

– Нет, с другой стороны, – сказал Норт.

Она вышла из комнаты, не взглянув в зеркало. Из чего мы делаем вывод, заключил он про себя, будто писал роман, что мисс Сара Парджитер никогда не была объектом мужской любви. Или была? Он не знал. Эти маленькие моментальные снимки людей так недостаточны, они лишь поверхностные изображения, которые мы создаем в своем сознании, точно муха, ползущая по лицу и чувствующая: вот это нос, а это бровь.

Норт отошел к окну. Солнце, должно быть, садилось, потому что кирпичи углового дома были окрашены в яркий желтовато-розовый цвет. Одно-два окна в верхнем этаже горели золотом. Прислуга была в комнате, и она раздражала Норта – так же как и лондонский шум, к которому он все еще не привык. На фоне глухого уличного гула, шороха колес, скрипа тормозов, рядом слышались внезапный крик женщины, испугавшейся за своего ребенка, монотонные крики торговца овощами, а вдалеке – игра шарманки. Она замолкла, потом возобновилась. Я писал ей письма, подумал Норт, поздними вечерами, когда мне было одиноко, когда я был молодым. Он посмотрел на себя в зеркало и увидел загорелое лицо с широкими скулами и маленькими карими глазами.

Девушку-прислугу поглотила нижняя часть дома. Дверь была распахнута. Ничего вроде бы не происходило. Норт стоял в ожидании. Он чувствовал себя чужаком. За столько лет все нашли себе пары, обосновались, обросли делами и занятиями. Приходишь к ним, а они звонят, они вспоминают былые разговоры, выходят из комнаты, оставляют тебя одного… Норт взял книгу и прочел несколько слов: «…Тень – ангела со светлыми кудрями…»[139]

Затем вошла Сара. Однако в последовательности событий случилась какая-то запинка. Дверь была распахнута, стол – накрыт, но ничего не происходило. Они стояли рядом, спинами к камину, и ждали.

– Как, должно быть, странно, – продолжила разговор Сара, – вернуться через столько лет – как будто упасть с неба, пролетая на аэроплане, – она указала на стол, точно это было поле, на которое приземлился Норт.

– На неведомую землю, – сказал Норт. Он наклонился вперед и дотронулся до ножа на столе.

– И обнаружить людей, которые говорят… – добавила Сара.

– …говорят, говорят, – сказал Норт, – о деньгах и политике, – он слегка, но со злостью пнул каблуком каминную решетку.

Вошла прислуга. У нее был важный вид – потому что она несла блюдо, накрытое металлической крышкой. Девушка подняла крышку с явной торжественностью. Под ней лежала баранья нога.

– Давай ужинать, – сказала Сара.

– Я голоден, – согласился Норт.

Они сели, Сара взяла нож и сделала длинный надрез. Из него потекла тонкая струйка красного сока: мясо было недожарено. Сара посмотрела на него.

– Баранина не должна такой быть, – сказала она. – Говядина – да, но не баранина.

Оба смотрели, как сок стекает в углубление блюда.

– Отправим назад, – спросила Сара, – или съедим так?

– Съедим, – сказал Норт. – Мне приходилось есть куски и похуже, – добавил он.

– В Африке… – проговорила Сара, поднимая крышки над блюдами с овощами. В одном была клеклая масса капусты в зеленоватой жиже, в другом – желтые картофелины, на вид недоваренные. – …в Африке, в дебрях Африки, – продолжила она, накладывая Норту капусты, – на твоей ферме, где никто не появлялся месяцами и ты сидел на веранде, слушая…

– Овец, – закончил Норт. Он резал свою баранину на продолговатые кусочки. Она была жесткая.

– И ничто не нарушало тишину, – продолжила Сара, беря себе картофеля, – кроме звука упавшего дерева или камня, сорвавшегося со склона дальней горы… – Она посмотрела на Норта, чтобы проверить, правильно ли она цитирует его письма.

– Да, – сказал он. – Там было очень тихо.

– И жарко, – добавила она. – Палящая жара в полдень, к тебе постучался старый бродяга?..

Норт кивнул. Он опять увидел себя молодым и очень одиноким.

– А потом… – вновь начала Сара, но тут по улице протарахтел большой грузовик. На столе что-то задребезжало, стены и пол задрожали. Сара раздвинула два бокала, позвякивавшие один об другой. Грузовик проехал, его громыхание стало удаляться. – И птицы, – продолжила Сара. – Соловьи, поющие под луной?

Норту стало неуютно от картины, которую вызвала Сара.

– Наверное, я писал тебе много чепухи! – воскликнул он. – Надеюсь, ты рвала эти письма.

– Нет! Письма были прекрасные! Чудесные письма! – возразила Сара, поднимая бокал. Она всегда пьянела от наперстка вина, вспомнил Норт. Ее глаза горели, щеки разрумянились. – А потом ты устраивал себе выходной, – продолжила Сара, – и ехал, трясясь в безрессорной повозке по ухабистой белой дороге, в ближайший городок…

– За шестьдесят миль, – уточнил Норт.

– И шел в бар, где встречал человека с соседнего… ранчо? – Она засомневалась, то ли это слово.

– Ранчо, ранчо, – подтвердил Норт. – Я ездил в город, чтобы выпить в баре…

– А потом? – спросила Сара.

Он засмеялся. Кое о чем он ей не писал. Он промолчал.

– Потом ты перестал писать, – сказала она и поставила бокал.

– Когда забыл, как ты выглядишь, – сказал Норт, посмотрев на нее. – Ты тоже бросила писать.

– Да, я тоже.

Тромбон переместился и теперь заунывно играл под окном. Тоскливый звук – как будто пес, закинув голову, воет на луну – окутал Норта и Сару. Она стала помахивать вилкой в такт.

– С сердцами, полными тоски, со смехом на губах, шагали по ступеням мы… – Она тянула слова, подлаживаясь под завывание тромбона. – Шагали по ступеням мы-ы-ы. – Но тут тромбон сменил ритм на джигу. – Он – к грусти, к счастью – я, – напела она в такт. – Он – к счастью, я – к печали, шли по ступеням мы.

Сара поставила бокал.

– Еще кусок? – спросила она.

– Нет, спасибо, – отказался Норт, посмотрев на довольно мерзкие остатки по-прежнему кровоточившего жаркого. Синий китайский узор на блюде был измазан красными потеками. Сара протянула руку и позвонила. Потом еще раз. Никто не пришел.

– Твои звонки не звонят, – сказал Норт.

– Да, – улыбнулась она. – Звонки не звонят, краны не открываются. – Она постучала ногой в пол. Подождали. Никто не появился. На улице выл тромбон.

– Но от тебя было одно письмо, – продолжил Норт. – Злое, жестокое.

Он посмотрел на Сару. Она приподняла верхнюю губу, как лошадь, которая собирается укусить. Это он тоже помнил.

– Да? – сказала она.

– В тот вечер, когда ты вернулась со Стрэнда, – напомнил он.

В этот момент вошла прислуга с пудингом. Это был разукрашенный пудинг, полупрозрачный, розовый, увенчанный шариками крема.