Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

Обед Геральдина накрывает на лужайке перед домом. Перечисляет Кате блюда: греческий салат, суп-пюре из брокколи, форель с пюре. Мозельское вино 2009 года. Мороженое. Кофе. Людмила оглядывает растущую по периметру лужайки хвойную экзотику. Спрашивает:

– А де яблони, груши, сливы?

– Нема, – отвечаю.

Все смеются. Людмила хлопает себя по лбу и бросается в дом. Появляется с двухлитровой бутылью и чем-то, упакованным в фольгу. Выясняется, самогон и сало.

– Мама, ну ты, блин, чего… – Аня краснеет. – Кто это будет кушать?

– Здра-а-авствуйте! Еси даже нихто не будет – я буду!

– Я тоже буду, – говорю.

– Отлично, зятек!

Аня смотрит на Катю, но та сохраняет невозмутимость. Людмила разворачивает фольгу и режет сало тонкими ломтиками. Геральдина с интересом следит за происходящим. Заметив это, Людмила двумя пальцами берет ломтик сала и подносит ко рту Геральдины. Та закатывает глаза и хихикает. Людмила (крупных размеров дрессировщица) трясет салом у ее рта. Маленькая собачка Геральдина осторожно берет ломтик губами. Слегка постанывает как бы от удовольствия.

Видя такой успех, Людмила наливает ей полстакана самогона. Геральдина со страхом следит за мутным протуберанцем в бутыли. Элегантным движением берет стакан, подносит на манер сомелье к носу и втягивает воздух. На лице возникает выражение ужаса.Найн, данке. Не говоря ни слова, Людмила берет у Геральдины стакан и выпивает одним глотком. С шумом нюхает кусочек сала, едва не втянув его ноздрями. Потом съедает. Наливает самогона мне. Я повторяю проделанное Людмилой.

– Выпьешь? – спрашивает Людмила у Кати.

Катя кивает. Она пьет самогон глотками, смакуя. Морщится от сивушного духа, но пьет. Людмиле хочется подсказать ей, как именно следует пить самогон, но она помалкивает. Все еще не вполне понимает характер своего с Катей родства. После обеда Катя, я и Аня (именно в таком порядке) садимся на скамейку-качели и медленно качаемся. Людмила, сопровождаемая Геральдиной, идет отдыхать, ее тоже заметно покачивает. На пороге останавливается и, сверкнув золотыми зубами, шлет всем воздушный поцелуй.

– Мама, конечно, придурковатая, но добрая, – говорит Аня.

Геральдина возвращается. Наливает в бокалы белое вино и подает их сидящим. Взяв бокал из Аниных рук, Катя возвращает его на поднос. Молча целует Аню в висок и приносит ей стакан апельсинового сока. Аня пожимает плечами, тоже молча. Слышен лишь ритмичный скрип качелей. В этом тройственном качании есть что-то опереточное. Катин беспомощный взгляд как укол отчаяния. Встаю и отвожу глаза. Сон-оперетта, важно лишь проснуться. Я уже вижу, как Катя трогательно заботится о ребенке Ани. Принадлежащем нам троим ребенке. Проснуться или умереть.

– Гутен морген, зятек! И хэндэ хох!

В окне второго этажа появляется Людмила. В ночной цветастой сорочке – над подоконником, как над ширмой кукольника. Приветливо машет. Под сорочкой величаво колышется ее грудь.

– Щезни! – командует Аня.

Людмила выбрасывает руку в зиге:

– Гитлер капут!

Исчезает. Спит до ужина.

Вечером, когда все уже готовятся ко сну, вхожу в кабинет и по привычке включаю компьютер. Следует принять какое-то решение. Смотрю на экран, будто там может ждать ответ. А я даже не сформулировал вопрос. В поисковик вбиваю Паркинсон. «Болезнь Паркинсона – медленно прогрессирующее неврологическое заболевание». Так… «В головном мозге гибнут нейроны, вырабатывающие дофамин». Паркинсон – боль, и Аня – боль. От соединения двух болей не становится легче.

Откидываюсь на спинку стула. До сих пор не позволял себе прочитать ни строки о Паркинсоне. И ничего не спрашивал у врача. А тот и не пытался ничего мне говорить. «Дофамин. Передает команды головного мозга мышцам. Когда он перестает вырабатываться, мышцы…»

Из коридора доносится тихая песня Людмилы. Ложусь головой на клавиатуру, и экран в бешеном ритме пролистывает развитие болезни Паркинсона – симптоматику, осложнения, прогноз продолжительности жизни. Эту информацию я считываю затылком.

Мобильник исполняет Марш авиаторов. Поднимаю голову: на дисплее высвечивается Мама. Нет, не сейчас. Она чувствует меня и сразу обо всем догадается. Всё поймет на слове Привет. Зачем ее расстраивать? Телефон вибрирует, обнаруживая полное отсутствие дофамина. Коридор оглашают тяжелые шаги, Командор говорит голосом Людмилы:

– Кому-то звóнят!

Это можно бы записать в качестве рингтона. Голос, конечно, так себе, но слышно отовсюду. Нажимаю на кнопку ответа и приветствую мать. Скрип пола за дверью. Не прерывая беседы, резко открываю дверь. Вместо того чтобы столкнуться со лбом Людмилы, дверь упирается в мягкое: женщина, задумавшись, сидит на полу. Делаю ей ручкой.

– Не читай всю эту муть, – советует мать. – Болезнь – это состояние человека, а люди, сын, разные. У тебя большой запас прочности.

Рассказывает о Майкле Фоксе и Мохаммеде Али, которые сопротивляются болезни десятки лет. Всё правильно. Она всегда звонит вовремя.

1980

Начиная с девятого класса Глеб по воскресеньям ходил в церковь. Чаще всего – с Мефодием, ставшим теперь в Киеве частым гостем. Свои появления в городе Мефодий всякий раз объяснял какими-то делами, но Глеб всё более убеждался в том, что старик приезжает ради него. Отца Петра перевели из Киева в какое-то другое место, и тогда Глеб с Мефодием перешли в Макарьевский храм на Лукьяновке. Там служил другой знакомый Мефодию священник – отец Георгий. Постепенно Глеб приучился ходить в церковь и без деда. Отец Георгий был как бы общим дедом всем – одинаково близким и любящим. Такого коллективного родства Глеб никогда еще не видел. Не видел он прежде и того, чтобы на голову и руки человека садились птицы – не только голуби (они садятся куда попало), но и воробьи, и синицы. А к отцу Георгию садились. Выйдя из храма, он широко раскидывал руки и замирал. Птицы слетали на его лысую, обрамленную пухом голову, а затем и на руки. Руки дрожали от напряжения. Медленно опускались вместе с птицами. Отец Георгий собирался с силами, снова выравнивал руки, и это напоминало полет – очень медленный и в преклонном возрасте, видимо, единственно возможный. Так вот, Мефодий. Он действительно приезжал ради мальчика, потому что чувствовал, что ему нужна поддержка. Они ходили в музеи и гуляли в парках. А еще при деде можно было курить, и Глебу казалось, что это делало его взрослым и равным деду. Однажды, правда, Мефодий сказал ему: ти б краще[44] не палив[45], хлопче. Он, собственно, советовал, не запрещал. Не получается бросить, ответил Глеб, выкуривавший к тому времени по пачке в день. А ты не бросай, перешел на русский Мефодий, ты не кури. Это разные состояния. Он объяснил Глебу, что бросивший курить всё время думает о том, что он бросил, и это невыносимо. А некурящий, спросил Глеб. А некурящий (Мефодий развел руками) не курит. Когда Глеб понял, что он некурящий, он действительно перестал