Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

бытие на вагонной полке, среди товарищей и весёлой студенческой компании, много рассказывали друг другу о себе и целовались по ночам, и Е.П.М. всё теснее прижималась ко мне, обнимая меня за шею, и я чувствовал её всю под тонким платьем — она не носила лифчика и не нуждалась в нём, под платье надевала только (как я узнал потом) короткие штанишки.

Так мы доехали до Ленинграда (в Москве перецепляли другой вагон, но мы все снова оказались вместе, но уже в вагоне III класса, где полки были раздельны, и хотя мы с Е.П.М. забрались наверх — всё равно нас разделила «пропасть» между полками. Зато мы подолгу стояли у окна и в тамбуре, а летние сумерки становились всё дольше, и хотя белые ночи окончились, заря с зарёй ещё сходились на северном небе.

Е.П.М. была из Никольска и должна была возвращаться туда учительствовать. 1926-27 учебный год был её последним (IV курса, потом курсов тогда не было). А я был III курса (только что перешёл весной) и собирался бросать био- для перехода на геологический.

Возвращение в Ленинград обернулось одной неприятностью. Мы, петроградцы, в первые годы нэпа были избалованы изобилием свободных квартир и не привыкли ценить своё жильё. Рассчитывая на долгую экспедицию, я не хотел платить за комнату и отдал её, а сейчас по возвращении оказалось нелегко сразу найти хорошее жильё. И я поселился временно на старой квартире в единственно свободной проходной комнате, неудобной ни для занятий, ни для уединения. Этот случай насторожил меня — я увидел, что Ленинград стал заполняться людьми, и решил заняться поисками постоянного жилья. Эти поиски в конце концов привели меня к находке великолепной отдельной квартирки на ул. Красных Зорь, 71, которую я передал после «трагической» любви к Люде и моего ухода от неё.

Но всё это было ещё впереди, а сейчас я устроился в неудобном жилье, куда даже не мог пригласить свою новую знакомую. Е.П.М. сама жила в общежитии на Мытнинской, но там был летний ремонт, и она приютилась у подруги в помещении детского сада Л.Г.У. (или ясель, я тогда не разбирался в этих делах), который выехал за город и был пуст. Вот это обширное помещение позади ФОНа и было моей квартирой, куда меня пригласила Е.П.М. «на чашку чая». Совершенно одна во всём большом здании — это может показаться странным, но то были времена большой свободы отношений, сочетавшейся с уважением к женщине, тем более к девушкам, которые чувствовали себя в полной безопасности и в мужской компании, и одиноко прогуливаясь по улицам, и оставаясь наедине с юношей. Никакой садистско-бандитской мерзости, несмотря на прошедшие войны, ещё не развелось в России. Тем более, Ленинград — город старой интеллигенции и кадровых рабочих — был совершенно свободен от каких-либо массовых хулиганств (что не значит, что не было бандитизма вообще, но не на улицах и не часто — лишь для богатых, может быть, было опасно ходить в роскошных манто, а уж для студентов...).

И мы много бродили с Е.П.М. по Ленинграду, главным образом по островам, в эти тёплые ночи конца июля и начала августа. Не могу сказать, чтобы я был сильно влюблён в Е.П.М., но нежданно привлекла меня красота её тела.

Девушка заранее объявила мне, что она меня не любит, просто я ей нравлюсь, но я молод для неё, а у неё в Никольске есть жених, тоже учитель, старше её на пять лет, и она сберегала себя для него во всё время своего учения в университете. Что мне оставалось делать после такого предупреждения? Да я и не стремился обязательно овладеть ею. Зачем? В наших встречах мы становились как-то всё ближе и открытее, не переходя последней грани, но ведь я был странный романтик и как-то способен переключаться на красоту, которая давала мне очень полное ощущение радости и даже просто счастья. Вероятно, в душе я всё мечтал о юной фее, и не моя вина была в том, что все четыре встреченные мною женщины поспешили мне отдаться — каждая, правда, по своим особым обстоятельствам: Царица Ночи — по неудовлетворённости от старого мужа; Кунико — потому что считала себя обязанной и не представляла, как иначе; Лиза — из лихости; Зина — из благодарности и чтобы увериться в том, что ещё желанна. А я — так и не нашёл света и счастья долгой игры сближения, влюблённости, таинственности... зато приобрёл существенный опыт и «тренировку».

Помню, когда в первый раз поцеловал её не украдкой в вагоне, а свободно в уединении и притянул к себе, я был поражён тонкость её талии — такой я ещё не видел даже у очень юных девушек — своих одноклассниц по недавней школе (с Людой и тем более Мириам я ведь ещё не встречался — эти подарки или беды судьба мне ещё готовила).

— Ну и ну! — воскликнул я, — дай-ка я померяю, — и я обхватил талию Е.П.М. пальцами обеих рук, и их немного не хватило, чтобы свести вокруг этого тонкого стана. И это удивительно сочеталось с широкими крутыми бёдрами и высокой пышной грудью — самая инстинктивно любимая мной комбинация.

После наших прогулок в парке или музее, поездок за город в Петергоф или Детское Село, Павловск мы возвращались в её жилище в пустом детском саду, пили чай и снова гуляли по набережным Невы мимо сфинксов и памятника Крузенштерну, пока не видели у Масляного Буяна[28] ржавый бок лежащего «Трансбалта»[29] — огромного парохода у Горного института.

Мой отпуск кончился, и я стал работать, но сразу после работы, не задумываясь, как обычно, бежал в близкий Университет, где ждала меня девушка. Когда прогулки отложились до вечера, нам стало трудно расставаться, и я стал ночевать в той же комнате, заставленной детскими кроватями. Е.П.М. помещалась в такой кроватке, а я отыскал старый продавленный кожаный диван, невесть из какой барской квартиры, передвинул его из передней сюда же и спал на нём. Для сна было не так уж много времени — мы засиживались часов до трёх ночи, целуясь и разговаривая. Наши объятия, несмотря на запрещения Е.П.М. и моё клятвенное обещание, становились всё смелее. Или я приходил к её кроватке и, встав на колени, ласкал её под грубой рубашкой (не было тогда тонких комбинаций у бедных студентов! И попробуй-ка я подарить что-нибудь такое!..), пока не поднимал высоко рубашку и открывал её груди с их